1

«Привлекли полицию к сугубо церковному делу…» Фрагмент нового романа Андрея Рубанова

На днях в «Редакции Елены Шубиной» выйдет «Человек из красного дерева», роман Андрея Рубанова, лауреата премий «Национальный бестселлер», «Ясная поляна», премии братьев Стругацких и других престижных литературных наград.

Фото: предоставлено «Редакцией Елены Шубиной»
ПоделитьсяПоделиться

Андрей Рубанов известен по большей части произведениями острозлободневными, «про здесь и сейчас», но в этом романе автор органично совмещает детальное описание жизни нынешней, в высшей степени подробные и при этом увлекательные исторические экскурсы в давние и не слишком хорошо известные сюжеты российской жизни и фантастические сюжетообразующие допущения. Мощнейший криминальный триллер на искусствоведческом материале по ходу чтения предстает и притчей, и сказкой для взрослых, и историческим романом, и внятным публицистическим высказыванием.

Повествование разворачивается в наши дни, но с многочисленными отступлениями, посвященными событиям вековой, двухвековой и трехвековой давности. С разрешения «Редакции Елены Шубиной» (структурное подразделение издательского концерна АСТ) «Фонтанка» публикует фрагмент книги.

Андрей Рубанов
Андрей РубановФото: фото из архива Андрея Рубанова
ПоделитьсяПоделиться

«1722

Глубокая ночь. Холодно, середина декабря, мир застыл, зима пришла.

Храмик маленький, от входа до алтаря — десять шагов. Сверху, по краям купола, из узких окон в барабане, льётся лунное сияние, выхватывая из мрака верхнюю часть иконостаса.

Ночь ветреная, — вот-вот начнётся метель. Но пока небо ясное, и луна светит.

Отец Ионафан держит в дрожащей руке подсвечник, три толстые сальные свечи освещают узкое, напряжённое лицо, впалые щёки, сдвинутые брови и морщину на лбу. Отставив острый локоть, он поднимает свечи и осматривает деревянную статую от головы до ног; ставит подсвечник на пол и размашисто крестится. Отцу Ионафану, настоятелю храма Казанской Божией Матери и главе местного прихода, едва тридцать лет, он маленький, слабосильный, по поговорке — соплёй перешибёшь, да вдобавок с врождённым телесным ущербом: спина кривовата, одно плечо ниже другого. Но если не приглядываться — не заметишь. Бородка жидкая, татарская. Волосы до плеч. Облачён в старый застиранный подрясник, на ногах — растоптанные валенки, сзади дырявые; по храму ходит почти бесшумно. Отец Ионафан сильно недоволен, растерян, шумно сопит: не знает, что делать. По лицу видно — нынче вечером много молился, но и свыше не получил ответа.

Характер отца Ионафана, вопреки внешнему облику — крепче крепкого; ум его резкий, ясный, дух — упрямый и не знающий страха. Давеча отец Ионафан криком и палкой гнал по всей деревне местного прощелыгу Мишку Ждана, напившегося водки в постный день.

Против отца Ионафана стоит долговязый, широкоплечий полицейский капитан Иван Плечо, лицо его голое, бритое, правильное, красивое даже, но неприятное из-за хмурого выражения. Ухоженные усы подкручены. Зубы коричневые от табака. И так же воняет от него: горьким дымом бесовским, а от штанов — прелым конским потом.

На капитане синий кафтан с огромными красными обшлагами, истёртыми и засаленным по краям. Широкий ремень затянут массивной пряжкой. Сбоку на ремне подвешена была тяжёлая шпага, но теперь капитан оставил шпагу в притворе.

Ноги его огромные, он ходит вразвалку, оттого что всё время проводит в седле.

Сапоги у него хороши, кожа толстая, подошва — ещё толще, голенища до колен, с отворотами. Когда капитан шагает по храму — сапогами стучит по полу, как будто нарочито, и стук его каблуков улетает под свод. Нехорошо, жутко стучат каблуки, — как сатанинские копыта. Впрочем, капитан сам добрый христианин, когда вошёл — крест на себя наложил и с батькой Ионафаном разговаривает вежливо, часто прокашливаясь и трогая концы усов коричневыми от табака пальцами.

— Давай, батько, — говорит капитан, — не тяни. Берём и выносим.

Отец Ионафан молчит и не двигается. Подсвечник так и стоит на полу возле его ног. Свечной жир шипит и капает на пол. Понизу, вдоль пола, тянет ледяным сквозняком, от неплотно прикрытой двери, перекошенной, сильно рассохшейся: храмик древний, помнит ещё времена ордынского нашествия.

— Батько, — мирно говорит капитан отцу Ионафану, — послушай. В храме моей власти нет. Тут я даже попросить тебя ни о чём не могу. Но могу — посоветовать. Ежели нынче ты не исполнишь указ Синода и не вынесешь истукана — послезавтра тебя накажут. Запретят в служении. Ты не первый такой, кто против, так уже много раз было.

— Куда ж я его дену? — спрашивает отец Ионафан.

Голос у него высокий и чуть хриплый, но поставленный, трижды в день служит, глотка привыкшая.

— Вынеси за ограду, — отвечает полицейский капитан. — А там я уж сам разберусь. Я человек служивый, заобыклый, у меня — приказ, пока не исполню — от тебя не уеду.

— Может, я его в подклете спрячу?

— Нет, батько, нельзя в подклете. Нигде нельзя. Выбирай: либо ты его сам порушишь и сожжёшь, либо вынесем за ограду — и там уж не твоё дело будет.

— Неправильно это, — возражает отец Ионафан, повышая голос. — Рушить святые образа — грех великий. — Он указывает пальцем на деревянную статую. — Этот очень старый, ему то ли двести лет, то ли все триста. Бог тебе судья, — из храма вынесу, ладно; но губить не дам. А что людям скажу? Утром придут — а его нет. А они его любили. У меня две бабы есть, обе вдовы, солдатки, — так они ему сапожки спроворили, видишь, какие ладные?

Капитан Иван Плечо изучает кожаные сапожки на деревянных ногах статуи, спрашивает:

— И зачем они?

Отец Ионафан усмехается и гладит свою бородку.

— А бабы верят, что он по ночам оживает и ходит по храму. Они ему сапожки надевают, а потом глядь — а подошвы-то — стёрлись! Я сам видел. Значит, действительно ходит, чудесным образом… И что я завтра скажу тем бабам? Где святой образ, где сапожки? Вот, скажу, какой-то московский архиепископ подумал-подумал — и придумал погубление святых образов? Делать ему, что ли, больше нечего? Других забот нет?

— Смирись, батько, — говорит капитан. — Ты не один такой. Везде их выносят за ограду, а там их народ прячет у себя, кто в сарае, кто где. Оттого и привлекли полицию к сугубо церковному делу. И велено всё сделать тихо, чтоб в народе не учинилась смута. Давай, батько, помогай, либо я его один выволоку.

И капитан решительно обхватывает статую сильными ручищами и тянет, наклоняя вбок. Отцу Ионафану ничего не остаётся, как пособлять.

Лунный свет вдруг исчезает, храмик погружается во мрак, от свечей толку почти нет, но капитан наощупь решительно тянет на себя статую.

— Тяжёлый, — уважительно говорит он.

— Говорю, ему триста лет, — отвечает отец Ионафан, поднимая статую за ноги. — Когда меня прислали в этот храм служить, — он уже тут стоял. Не знаю, из какого дерева сделан, но и вправду тяжёлый.

Капитан спиной вперёд движется к двери, держит статую за плечи, отец Ионафан — за ноги. Капитан толкает задом дверь, — выносят тяжкий деревянный образ в притвор, а оттуда — под небо, и кладут на снег возле паперти.

Отец Ионафан бегом бежит обратно в храм, затушить свечи, и так же бегом возвращается.

Ветер усилился, луна скрыта плотными облаками, в глаза отца Ионафана ударяют первые колючие снежинки: начинается метель. Ни зги не видать, только ветер свищет. И капитан, и отец Ионафан какое-то время стоят молча, привыкая к темноте.

— Давай, батько, — говорит капитан, — ещё раз взяли — и за ограду.

И переступает сапожищами. Сухой снег скрипит под ними.

Отец Ионафан медлит. Статуя лежит на снегу лицом вверх.

— Давай, батько, — повторяет капитан Иван Плечо. — Вынесем — и пойдёшь домой, прочее — моя забота.

Ещё год назад в России не было таких людей. За порядком досматривали воеводы. А теперь вдруг появились молодые, резкие, злые мужики в иноземном платье, называемые иноземным словом «полиция». И командовал ими тоже иноземец, генерал Девиер.

Они ловили воров без счёта, били им на лбу пороховые татуировки и отправляли в каторгу. Они заходили в дома, проверяли печи, во избежание пожара. А сверх того — наказывали всякого, кто живёт непотребно и нечисто. Изгоняли из городов убогих заразных, а также тех, кто переходил меру в юродстве. Воспрещали пить сырую воду из рек и озёр.

А кто против государя Петра Алексеевича худое говорил — тех они споро выискивали, заковывали в железа и везли в Петербург, в Тайную канцелярию, передавали в руки графа Толстого Петра Андреевича и его катов, а у графа с такими был разговор недлинный: дыба да плаха.

И года не прошло, а уж потекли по нашим равнинам слухи о проклятой «полиции»: нет от неё спаса, нет укорота и жаловаться некому. Одна была надежда: что со временем всё уляжется само собой и станет как раньше.

Но текло время, а ничего не укладывалось, а только ещё больше переворачивалось, пока совсем не перевернулось. Уже полгода прошло, как отец Ионафан получил Указ Святейшего Синода, от 21 мая 1722 года, гласивший: «В храмах обретается многая неисправность, а именно: резные или истёсанные, издолбленные, изваянные иконы, которые за недостатком искусного мастерства весьма церковному благолепию противны... а дерзают истесывати их сами неотесанные невежды и вместо сообразных святых и благообразными лицами образов безобразные, на которые смотрети гадко, болваны и шуды поставляют... В Россию сей обычай от иноверных, а наипаче от римлян и им последующих, порубежных нам поляков вкрался… Принужден св. Синод запретить сие».

Но отец Ионафан тот указ не исполнил, рука не поднялась, — сделал вид, что ничего не было. И многие другие такие же по всей Руси поступили точно так же. Невозможно было даже помыслить, чтоб резной святой образ был удалён из храма и порушен. Но нет: сначала стали приезжать дьяки, подспорные епархиальным епископам, и проверять, стоят ли в храмах издолбленные образа, или удалены. А который приходской поп ослушался указа и не удалил статуи, тех ругали ругнёй и заставляли исполнять. А те издолбленные образа, которые пытались изрубить топорами и сжечь, — народ собирался и не позволял, и растаскивал статуи по домам, и прятал.

— Вот что я думаю, — говорит отец Ионафан. — За ограду выносить не дам. И рушить тоже не дам, и жечь не дам. Я его тут закопаю.

— Нет, батько, — ответил капитан Иван Плечо, — не дам я тебе его закопать. Нынче ты его закопаешь, завтра назад откопаешь. Хитрость твою я понял, но сему быть не дозволю, ты уж меня прости.

И он широкими шагами уходит назад в храм, в притвор, и возвращается уже при шпаге, подвешенной к поясу, она стучит по его прочному бедру и железно лязгает, а в руке капитан держит топор. Протягивает его отцу Ионафану.

— Рушь его.

Отец Ионафан отшатывается.

— Мне такое не можно.

— Тогда отойди, — велит капитан. Его глаза уже привыкли к темноте, он размахивается мощно, от спины, и с выдохом бьёт топором по лежащему на снегу деревянному телу. Попадает ниже и левее шеи. Дерево твёрдое и старое, топор, хотя и наточен, отскакивает, как от камня, и длинно звенит. Капитан размахивается снова, — но отец Ионафан вскрикивает высоким голосом и падает на деревянную статую, заслоняя её собой от удара, подставляя собственную спину и затылок. Ноги подогнул, у валенок торчат дырявые пятки.

— Не дам! Не дам! Или меня изруби с ним заедино!

Капитан опускает занесённую руку.

Ветер швыряет ему в лицо, в усы, в глаза ледяную крупу, но капитан не отворачивается.

Со стороны деревни ветер доносит запах дыма: люди топят печи, греются.

Пар идёт изо рта отца Ионафана, он обнимает деревянное тело, вжался в него, готов ко всему, плачет, но его слёз в темноте не видать совсем.

— Не дам! -кричит он.

Метель уносит его вопль.

Статуя источает тепло, отец Ионафан прижался не как к деревяшке, — как к живому телу, руками обнял, ладонями стиснул.

— Не можно творить такое! Не можно!

Метель быстро усиливается. Свищет ледяное, безжалостное. Впереди — зима, как бы выжить.

Полицейский капитан тяжко вздыхает. Его голос неуверен. Рука с топором опущена, но пальцы стискивают рукоять.

— Ну и как быть? — спрашивает он. — Как быть?...»

Фото: предоставлено «Редакцией Елены Шубиной»
Андрей Рубанов
Андрей РубановФото: фото из архива Андрея Рубанова

ПОДЕЛИТЬСЯ

ПРИСОЕДИНИТЬСЯ

Самые яркие фото и видео дня — в наших группах в социальных сетях.Присоединяйтесь прямо сейчас:

Увидели опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter

Комментарии (1)

Фонтанка тащит подобное? Как только слово церковь услышит,делает стойку гончей и давай гнать стаю.Зеленский ввел санкции на 5 лет на коллег ваших за враждебный контент на телеканалах Тараса Козака.Почему бы подобное не перенять в России? Пишите лучше о криминале интересном,это хорошо получается у одного из старейших журналистов,скучаем по его стримам.

Наши партнёры

Lentainform

Загрузка...