В ПИТЕРЕ НЕ ПЬЮТ ТОЛЬКО ЧЕТЫРЕ ЧЕЛОВЕКА...

В который раз приходится признать, что многие петербургские традиции, в том числе и самые что ни на есть пагубные и печально знаменитые, были положены Петром I. Нельзя безоговорочно утверждать, что именно он виновен в пагубном распространении «питейного дела» в Петербурге, но честь открытия первого петербургского трактира «Австерня четырех ветров» на Троицкой площади принадлежит ему.

Репутация Петербурга как города, где можно славно повеселиться, распространялась по всей России. В 1916 году справочная книга «Весь Петроград» сообщала названия, адреса и фамилии владельцев более полутора тысяч трактиров. Было чем вскружить головы заезжим провинциалам. В Ярославской губернии распевали частушки;

В Петербурге жизнь хороша,

Только денег нет ни гроша;

Заведется пятачок,

И бежишь с ним в кабачок.

С малолетства сбаловались:

Водку пить, табак курить;

Водку пить, табак курить -

Из Питера пешком ходить.

В это же время подобную частушку фольклористы записали в Тверской губернии.

Четвертная - мать родная,

Полуштоф - отец родной,

Сороковочка-сестрица

Научила водку пить,

Научила водку пить,

Из Питера пешком лупить.

В деревнях, раскинувшихся по берегам Пинеги в Архангельской губернии, озорные частушки о жизни в столичном городе Петербурге с малолетства распевали даже дети:

Утка, утка, полетай,

Поди дома работай.

Ей-ей, не могу,

Потянули за ногу.

Как в Питере вино

По три денежки ведро.

Хошь пей, хошь лей,

Хошь окачивайся,

Да живи и поворачивайся.

Время летело быстро. Провинциальные мальчики незаметно подрастали и уходили в Питер на заработки. И первым делом, конечно:

Я по Питеру гулял,

Много горюшка видал.

Гуляй, гуляй, мой дружочек,

Гуляй, гуляй, чижичок!

Дует, дует ветерок

Из трактира в погребок.

Гуляй да погуливай.

А в Тверских, Новгородских, Ярославских и многих других губерниях оставались недолюбленные и недоцелованные молодухи, которым ничего не оставалось, как хорохориться да распевать невеселые частушки:

Как за речкой, за рекой

Солнышко сияет,

Не моя ли пьяница

В Питере шатается.

Мой забава в Питере

На каменном заводе.

Пьет вино, курит табак.

Денежки проводит.

Мой забава в Питере

Тамо спит на плитени.

Сороковки любит пить,

Подушку не на что купить.

К семидесятым годам ХIХ века в низовой культуре Петербурга сложился собирательный образ некоего «Питинбрюха», готового с раннего утра до позднего вечера пить, веселиться и чревоугодничать в «развеселом Питере». Такая, по словам популярного в свое время журналиста Михневича, «странная особь городской зоологии», во множестве обитавшая на городских окраинах и известная в городской мифологии по имени «Стрюцкий», есть не что иное, как «наполовину человек культурный, познавший уже вкус коньяка и мадеры, научившийся обращаться с носовым платком, но откровенный папуас, в минуту подпития грубый, дикий и бесстыдный».

По свидетельству Георгия Иванова, в Петербурге сложился особый метод беспрерывного застолья. Назывался он: «Пить с пересадками». Начиналось питие с заведений, которые не закрывались до полуночи, затем переходили в те, где можно было посидеть до трех ночи. «А в четыре утра, - пишет Иванов в «Петербургских зимах», - на Сенной начинают открываться извозчичьи чайные». Там всегда можно было, кроме утреннего горячего чая, заказать и чего-нибудь покрепче. Легко себе представить, какой урон понесли петербуржцы с введением в начале Первой мировой войны «сухого» закона:

Бедная, бедная,

Бедная я -

Казенка закрыта

И выпить нельзя.

Только с отменой «сухого» закона заговорили о том, что:

Петроград теперь иной,

В каждом доме по пивной.

Вадим Сергеевич Шефнер вспоминал, что на углу Большого проспекта и седьмой линии Васильевского острова в 1920-х годах находился сад-ресторан «Олень», о котором василеостровцы даже сочинили частушку:

На углу стоит «Олень»,

Заходи, кому ни лень.

Выпьем рюмочку винца,

Ламца-дрица, гоп-ца-ца!

Удивительно ли, что в октябре 1917 года Зимний дворец штурмовался два раза. Буквально на следующий день после подлинного, организованного большевиками, всемирно известного штурма по Петрограду поползли слухи, что комиссары собираются слить в Неву вино, хранившееся в подвалах Зимнего. Через несколько дней, выбросив лозунг: «Допьем романовские остатки!» - начался так называемый «второй штурм Зимнего». Вот анекдот, который появился много позже описываемых событий, но который, как нам кажется, достаточно точно объясняет характер причинно-следственных связей, приведших к октябрьскому перевороту, как это понималось в народе: «Алло, Смольный?» - «Да». - «У вас пиво есть?» - «Нет». - «А где есть?» - «В Зимнем». - «Ура-а-а-а?»

С тех пор связь похмельного синдрома с вождем всемирного пролетариата в фольклоре прослеживается постоянно. От уверенности в том, что «от многого было бы избавление, если бы в апреле 1917 года Ильич был таков, что не смог бы влезть на броневик», до названия магазина «В разлив к Ленину» и водки с портретом вождя на этикетке и названием «Ленин в Разливе».

Между тем революция в отношении к любимому напитку питерского пролетариата ничего не изменила. Не помогали ни спецмашины медвытрезвителей, которые в народе называли «хмелеуборочными», ни настойчивые попытки поднимать цены на спиртное, чтобы снизить спрос на него.

Водка стала пять и восемь.

Все равно мы пить не бросим.

Передайте Ильичу:

Нам и десять по плечу.

Ну а если будет больше.

То мы сделаем, как в Польше.

Будет дальше дорожать,

Снова будем Зимний брать.

Обращение к Леониду Ильичу Брежневу и намек на революционные события в Польше пока еще носили мирный характер. Однако ленинградцы трезво и со знанием дела оценивали свои возможности: «Если будет двадцать пять, снова Зимний будем брать».

Да, бросать пить не собирались. Пили и рассказывали анекдоты. Потом рассказывали анекдоты и снова пили.

«Горбачев в сопровождении председателя Ленгорисполкома Зайкова проезжает мимо Московского вокзала. На тротуаре валяется пьяный. «Смотри, что у тебя делается», - говорит Горбачев. - «Это не наш, Михаил Сергеевич, -отвечает руководитель Ленинграда. - «А ты откуда знаешь?» - «Наши в таком виде еще работают».

«Иностранец справляет малую нужду и сквере у Пушкинского театра. «Молодой человек, как же вам не совестно? Это же Петербург... Центр города. В двух шагах отсюда общественный туалет». - «Простите, но я не посмел. Там два молодых человека распивают бутылку портвейна».

«На скамейке у Нарвских ворот спит пьяный. Милиционер пытается его разбудить: «Вставай, чего разлегся». Пьяный открывает глаз и, не поднимаясь со скамейки, озирается по сторонам: «Где я нахожусь... где я?» - «У Нарвских ворот». - «Так пойди и закрой ворога, а то в ж... дует», - и поворачивается на другой бок».

Рассказывают, что сюжетом для знаменитого фильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром» стал совершенно реальный предновогодний розыгрыш, будто бы придуманный неистощимым выдумщиком - московским композитором Никитой Богословским. Как-то раз, освежаясь возле московского памятника Пушкину на улице Горького после нескольких бутылок выпитого в ресторане, когда одному из собутыльников стало так плохо, что он вообще ничего не понимал, Богословский предложил отправить его рейсовым самолетом в Ленинград и положить на скамью памятника Пушкину в Царском Селе... Каково же было удивление очнувшегося через несколько часов человека! Говорят, единственное, что он смог вымолвить после того, как снова заснул, было: «Только что Пушкин стоял, а теперь сидит».

Что же удивительного в том, что появилась новая поговорка: «В Питере не пьют только четыре человека. На Аничковом мосту. Им некогда. Они коней держат».

Наум Синдаловский

Полный текст статьи читайте в газете «Ваш Тайный советник»