18+
Проекты
Фото JPG / GIF, до 15 мегабайт.
Я принимаю все условия Пользовательского соглашения
Введите цифры с изображения:
21:37 21.09.2018

Особое мнение / Михаил Логинов

все авторы
03.11.2016 16:40

Глупость без измены

Сто лет назад в политический лексикон России вошел мем «глупость или измена». Его автор - лидер Конституционных демократов Павел Милюков, объявивший войну правительству с думской трибуны. Кампания оказалась успешной: сначала пало правительство Штюрмера, затем убили Распутина, потом свергли царя. Но Милюков и поддержавшая его общественность стали жертвами этой победы.

Военная безнадёга и Распутин 

К осени 1916 года от мировой войны устали все участники. Но страдали они по-разному. В Германии ввели жесткую карточную систему.  Франция понесла большие потери в территории и людях. В Англии уже не хватало солдат-добровольцев, и впервые в истории страны была введена всеобщая воинская повинность.

В России наблюдался комплекс проблем. Первые месяцы войны принесли эйфорию – взят Львов, враг отступил к Карпатам. На фоне этих удач катастрофа двух армий в Восточной Пруссии осталась на втором плане. С весны 1915-го эйфория сменилась шоком – враг отбил все, что взято в прошлом году, и так углубился на восток, что началось строительство укреплений под Псковом. 

Осенью германо-австрийское наступление остановилось, фронт замер, и военные новости не вызывали интерес. В  нынешнем сознании самое главное событие Первой мировой на Восточном фронте – Брусиловский прорыв. Но для современников в тылу это была битва, в которой удалось лишь отбить часть территорий, взятых в 14-м и потерянных в 15-м. Даже Львов не захватили. 

Когда нет страха и надежды, неудобства становятся особенно болезненными. Если Германия испытывала продовольственный голод, то Россия – промышленный. Не хватало винтовок и снарядов, практически весь металл шел на военные заводы, а ткань – на пошивку формы. Появились первые признаки расстройства железных дорог. Внутренние губернии заполонили миллионы беженцев, в том числе принудительно выселенных из западных областей. 

Но главным источником кризиса стала утрата доверия к власти, а символом – Григорий Распутин. «Уволен указанием Распутина, назначен указанием Распутина» – так объяснялась любая перемена в командовании, в правительстве и даже в святейшем Синоде. 

Сейчас у Распутина появилось немало поклонников, хотя до памятника Григорию Ефимовичу пока не дошло. Поклонники постоянно разоблачают «черную легенду» Распутина. Действительно, наиболее одиозные обвинения в том, что старец – любовник царицы или в том, что министров отправляли в отставку по одному его слову, не подтверждаются. Но сутью легенды был печальный парадокс: с 1905 года в России установилась конституционная монархия. И почти сразу же при дворе появился фаворит-знахарь, без должности и статуса, будто попаданец из Средневековья. Доказательством всевластия Распутина был сам факт существование такой фигуры при дворе.

К осени 1916 года в мало-мальски думающей России сложилось убеждение: царь отставляет профессионалов и назначает лояльных бездарей, к тому же по советам шарлатана, пьяницы и развратника. 

Когда царь хуже войны

Если страна устала от войны, то самым логичным было бы требовать её прекратить. Однако в самой России, как, впрочем, и у её союзников и врагов, такое предложение достаточно долго было идеей маргинальных политических сил. Лишь уже постфактум историки заметят конференцию в нейтральной Швейцарии, в Циммервальде, на которой большевики выдвинут лозунг перехода «империалистической войны в гражданскую». 

У российских парламентских политиков либеральных убеждений была дополнительная причина требовать продолжения войны. С тех пор, как при Петре I Россия вышла на международную арену, она дружила или с Англией, или с Францией, кроме неприятного эпизода в середине XIX века, когда воевать пришлось с обеими. Две страны олицетворяли  две традиции, на любой прогрессивный вкус. Франция – вольтерьянство, борьбу с милитаризмом и клерикализмом, социализм и готовность идти на баррикады во имя прогресса. Англия – парламентаризм, законность и прогресс без баррикад.

В 1914 году настала пора примириться франкофилам и англофилам – в союзниках России оказались и Париж, и Лондон. Эти союзники пока что не дали ни малейшего намёка, что устали от войны. Бросить их, пойти на сепаратный мир с Германией – такая мысль была для русских либералов предательством и кощунством. Поэтому тактикой парламентской оппозиции было не требовать прекращения войны, а, наоборот, обвинить царя и его окружение в стремлении к сепаратному миру. 

В войну германофобия охватила все страны Антанты. Например, в Англии была переименована даже правящая династия – Саксен-Гобург-Готская стала привычной нам Виндзорской.  Но у России была своя специфика и в германофобии. Высшие должности империи занимали немцы, немкой была царица. Поэтому к осени 1916 года общественность уверовала в существование придворной «германской» партии, возглавляемой царицей и Распутиным. Иначе как объяснить, что главой правительства назначен немец Штюрмер?

В общественном сознании сложилась более-менее внятная конспирологическая теория. При дворе есть некие тёмные силы, которые затягивают войну, чтобы, когда страна окончательно от неё устанет, пойти на сепаратный мир, предать англо-французских союзников и возобновить традиционный союз с Германией. Эту теорию следовало презентовать, вынести в публичное пространство. Что и случилось 1 ноября 1916 года. 

Исполнителем стал лидер кадетов Павел Николаевич Милюков. Этот человек был олицетворением тогдашнего русского либерализма: интеллектуал, историк, сторонник конституционной монархии, одинаково негативно относившийся к крайним правым и социалистам-радикалам. В этот день ему предстояло говорить перед дружественной аудиторией. Большинство думских депутатов, от умеренных социалистов до националистов, объединились в Прогрессивный блок, требовавший министерства доверия. Милюкову предстояло публично объяснить, почему нынешнему правительству доверять невозможно. 

Если говорить о содержании речи, то доказательная часть была столь слабой, что Навальный отказался бы выпустить её от имени ФБК. Главное обвинение в измене: немецкие газеты, ссылаясь на московские газеты, одобрили назначение Штюрмера премьер-министром. Штюрмер назначен Распутиным. Ободренные этим некие правые политики подали царю записку: прекратить войну, пока не началась революция. 

В эту минуту правые депутаты закричали с мест, требуя назвать хотя бы одно подписавшееся лицо. Милюков не отреагировал. 

Прочие обвинения составляли смесь критической военной аналитики и конспирологии. Военное командование не подготовилось к вступлению в войну Румынии, поэтому немцы разбили румын. Правительство не торопится пообещать Польше автономию, поэтому поляки на стороне Германии. Сотрудники департамента полиции посещают салоны дам, известных своим германофильством. Участие полиции в организации волнений на заводах доказано. Без уточнений, когда и кем.

Но аудитория и не ждала разоблачительных фактов. Главным в речи Милюкова стал рефрен: «Это глупость или измена?»  Большинство аплодировало оратору, а выкрики правых заглушались свистом. И уже к вечеру 1 ноября десятки барышень-машинисток приступили к копированию запрещенной речи. Правительству, точнее, царю была объявлена война, и манифест о её начале следовало распространить. 

Разрушение конструкций

Если когда-нибудь будет издана книга «Как нельзя управлять», то глава «Николай  II» будет одной из самых содержательных. Последний русский царь был нерешителен, непоследователен, не умел и не хотел объяснять свои кадровые решения – отсюда и распутинская легенда. К концу своего царствования он был в ссоре не только с прогрессивной общественностью, но и с генералитетом, и с большинством своих родственников. Как показали дальнейшие события, популярность в простом народе тоже оказалась невелика.

И всё же глупость или измена в военное время – вести страну к поражению. Между тем именно в этот момент, когда царь казался наиболее жалким и одиноким, когда рядом остались лишь царица, дети, слуги и Распутин – Распутина скоро убьют, - он, пожалуй, как ни один русский царь до этого, не соответствовал одному из своих функционалов – командующему русской армией. 

Николай II не был полководцем, но на этом этапе мировой войны полководческие данные и не требовались. Требовалось пополнять воинские части, следить, чтобы войскам хватало патронов, шинелей и тушенки. Санкционировать отдельные операции вроде Брусиловского прорыва и удерживать командующих фронтами от авантюр, как бывало в начале войны. С этими задачами Николай справлялся, и русская армия осенью 1916 года была боеспособнее, чем на любом из предыдущих этапов. Угрозы военного поражения не было… по крайней мере, пока царь оставался на престоле.

Сейчас существует версия о последующем саморазоблачении Милюкова, будто бы в одном из частных писем он утверждает, что Прогрессивный блок решил поторопиться со свержением царя, так как весной 1917 года ожидалось большое наступление и патриотический подъем заглушил бы протесты. Неизвестно, мог ли Милюков быть настолько стратегически осведомленным. Военный историк Антон Керсновский, страстно ненавидевший Милюкова, относился скептически к перспективам весеннего наступления – разброс сил, отсутствие направления главного удара – и считал, что его максимальным итогом стал бы возврат Львова. 

Поэтому, насколько сознательно Милюков стремился к полной перемене государственного строя, поднимаясь на думскую трибуну 1 ноября 1916 года, – вопрос без ответа. Но он точно не понимал, чего в действительности на тот момент желало большинство его соотечественников, а оно желало прекращения войны. Он и его единомышленники сочли войну самым подходящим временем для косметических реформ – увольнения министров-«реакционеров», создание правительства общественного доверия, быть может, отречения царя в пользу одного из великих князей. Он не заметил, что под ударом оказались несущие конструкции, и, когда здание стало рушиться, сперва вылетел из власти, а потом еле успел убежать из страны. До своей эмигрантской кончины в 1943 году у Милюкова было достаточно времени, чтобы подумать, что же произошло в России: глупость или измена?

Михаил Логинов