Семь важных книг, которые мы могли пропустить в прошлом году

Новогодние каникулы — время стремления к новому. Но еще нам приходится доедать салаты и вспоминать, что мы могли упустить в ушедшем году. Вот несколько умных и сложных книг. Из тех, которые мы однажды добавляем в корзину или в закладки, а потом забываем насовсем.

В этом году крупные литературные премии выиграли люди с очень сложно устроенными текстами: Нобелевскую премию — мрачный фантасмагорический венгр Краснахоркаи, «Большую Книгу» — непонятный Веркин, то ли фантаст, то ли подростковый реалист, тоже с довольно сложным романом, а «Ясную Поляну» — экзотический Сухбат Афлатуни с романом, у которого даже само название уже отсеивает две трети потенциальных читателей.

Давайте же, пока у нас есть еще немного нерабочего времени, присмотримся к текстам, которые не наделали шума и могут пройти незаметно. Пусть они найдут своих заинтересованных читателей.

В одном маленьком городке есть врач, который ходит по домам. Семейный доктор. Со всеми своими пациентами он связан тесно. Везде есть свои тайны, что-то невысказанное. Когда городок накрывает невероятно холодная зима 1962 года, все тайны, все связи между героями уплотняются и становятся взрывоопасными. Доктор, естественно, оказывается в центре событий.

Вообще этот роман — гимн маленьким бытовым деталям. Ничего глобального. Только личное. Но Миллер недаром финалист Букера, лауреат Исторической Премии Уинстона Грэхэма (Winston Graham Historical Prize) и премии Вальтера Скотта, которая вручается за лучший исторический роман. У Миллера личное, интимное, бытовое нужно, чтобы через него показать людей в их эпохе, создать такую историческую панораму, чтобы она не была взглядом сверху, с позиции сильных мира сего. В этом снежном шаре живут обычные люди. Им холодно, они растеряны, их неприятные секреты рвутся наружу, и автор сделал все, чтобы за ними было интересно следить.

Это пока единственная книга букеровского финалиста 2025 года, переведенная на русский.

Впервые за двадцать лет существования премии «Большая книга» ее получил фантаст Веркин — за роман «Сорока на виселице». До этого жюри игнорировало жанровые книги — детективы, сентиментальные романы, фантастику. Даже «Дом, в котором…», событие, книгу-легенду, сочли слишком легковесным и развлекательным.

Сильно ли жюри изменило своим постоянным принципам на этот раз? Нет. «Сорока на виселице» — действительно сложный многоплановый текст. Сюжет на первый взгляд простой, но есть куча философских отступлений. Вместе с героем Яном, наивным наблюдателем, читатель отправляется на некую далекую планету, где Большое Жюри, что-то вроде мирового ученого совета, соберется и решит судьбу синхронной физики.

Что такое синхронная физика? О, это удивительная находка автора. Синхронная физика как наука появилась в тот момент, когда люди полетели на другие планеты. Сначала при прыжке сквозь пространство астронавтов просто погружали в сон, но оказалось, что мозг во сне генерирует помехи и засоряет бортовой компьютер странными данными. Тогда специалисты изменили подход и стали убивать астронавтов перед прыжком и воскрешать сразу после. Образы, которые приходили к людям во время их короткой смерти, странным образом пересекались и совпадали, и тогда ученые решили, что существует некое поле, некий информационный пласт, наполненный архетипическими образами, какими-то мифологическими конструктами, и именно этот пласт взаимодействует со спящим или умирающим мозгом. Ученые назвали это явление «потоком Юнга», в честь великого психоаналитика, и придумали синхронную физику для изучения этого потока.

И в какой-то момент читатель понимает, что герои, за которыми он следил, не главные. Главное — поток Юнга, эта неизученная культурная стихия, которая точно где-то есть, но в руки не дается и приборами не фиксируется.

Что такое культура? Как из информационного шторма вычленить знание? Как теперь стремиться к истине? Возможно ли это?

Вот за такие вопросы Веркину и дали «Большую Книгу».

Блэкаут — это поэтическая техника, которая возникла в начале ХХ века. Поэт — или художник — берет черный маркер и убирает некоторые слова оригинального текста. В оставшихся появляется новый смысл, и, естественно, они перекликаются с оригиналом. Люди обычно могут понять, что зачеркнуто.

Специалисты по блэкауту делали стихи из этикеток от шампуня — и из юридических статей. Из Конституции. Из сонетов Шекспира. Из бланков анкеты для мигрантов. Самая интересная игра — когда читатель может вспомнить оригинал и сопоставить «до» и «после». Уличный художник Синий Карандаш рискнул и подступился к «Онегину». В начале книги есть пара ученых статей, где авторы аккуратно сообщают: Синий Карандаш — не первый, Онегина вообще рекордно часто переделывали и пародировали.

Зачеркнуто много. Посреди черных полос отдельные слова складываются в рваные, нервные предложения с тревожным ритмом. Меняются герои, некоторые вовсе исчезают.

Блэкаут — действие, близкое к цензуре по механизму. Но направления у них абсолютно разные: цензору недосуг размышлять о целостности текста, он просто убирает опасное. А вот поэт, берясь за черный маркер, всегда собирается выделить в знакомом тексте новый смысл.

Из «Онегина» после блэкаута получается очень тревожная и очень современная история. Невольно задумываешься: а были ли в романе действительно такие строчки и слова или показалось? Не показалось. Были.

Синий Карандаш говорит, что нашел самую полную версию «Онегина», со вставками из черновиков, с расшифровкой тех мест, которые при жизни Пушкина и даже позже выходили с рядами точек. Он не просто позачеркивал: он знает текст и буквально живет в нем.

Лауреат «Ясной Поляны». Текст необычный и сложный настолько, что обозреватели не знают, как к нему подступиться. В итоге Афлатуни получил заслуженные деньги, но в эфире тишина, о книге говорят несправедливо мало.

Начать с названия. Оно странное. Ударение можно ставить и на «а», и на «е», слово греческое (κατέχων) и значит буквально «удерживающий». Что катехон удерживает? Мир от конца времен. Слово взято из второго послания апостола Павла к фессалоникийцам: «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь».

Толкователи этого стиха сходились на том, что катехон — это Римская империя. Ее законы сдерживали наступление зла.

Мысль главного героя, Сожженного, как он чаще всего себя называет, тоже вертится вокруг империй. Сожженный размышляет о связи личного времени со временем всего общества, неким культурным временем. Когда личное время людей в империи замедляется и останавливается, она рушится. Сожженный, как и многие из нас, родом из разрушенной империи.

Мысль героя скитается между временами, на одну линию размышлений накладывается другая, и, как в кадрах с множественной экспозицией, одно просвечивает через другое, другое через третье. Сюжет движется кругами и приближает читателя к моменту, когда главного героя сожгут на костре за ересь. В Берлине, в наши дни. И на фоне еще беседуют доктор Фауст и Мартин Лютер. И вдобавок просвечивает какая-то совершенно антиутопическая линия, где герой сидит в мрачных подвалах, а его мозг исследуют на всех уровнях и даже проживают за него кусочки его жизни, чтобы понять, как для него движется время.

Время в культуре. Взаимодействие времени и памяти. Вот главные темы этого очень запутанного, но мелодичного романа. Афлатуни — поэт, это чувствуется в языке.

В Петербурге, на Введенской улице, недавно открыли музей ОБЭРИУ. Введенский, Хармс, Вагинов, Заболоцкий, Кузьмин, Аверьянова — поэты, достойные того, чтобы их перечитывать и помнить, поэтому сотрудники музея ОБЭРИУ вместе с издательством Европейского университета собрали, прокомментировали, издали и впервые представили публике две тетрадки стихов, которые Хармс, в свою очередь, собрал, чтобы вступить в Ленинградский союз поэтов.

Зачем ему это было нужно? Какая была в принципе атмосфера в этом союзе? На фоне кого жил Хармс, кто с ним вступал в творческий диалог? На все эти вопросы составители пытаются ответить. Издание разделено на четыре части. Первая — сам ранний Хармс, те самые тетрадки. Вторая — историко-культурный контекст, там среди серьезных ученых статей есть анкеты обэриутов, которые они заполняли при вступлении в Союз поэтов. Третья часть — тексты современников, тот самый воздух, которым дышал Хармс, Вагинова, Клюева, Заболоцкого, Введенского. Их разные интонации. Следы дискуссий. Дух эпохи, в общем. Четвертая часть — еще больше статей об истории этого поэтического круга.

Буквально сто лет назад, то есть в начале ХХ века, находились философы и публицисты, которые искренне считали смеющихся женщин непристойными, извращенными. Приличная дама не хохочет на публике, а если хочет тихо хихикнуть, пусть закроет лицо веером. Или рукавом. Да, уже есть кино и автомобили, а смеющаяся женщина все еще воспринимается как бунтарка. Просто от души похохотать не давали!

Сабин Мельхиор-Бонне — культуролог, исследовательница культуры повседневности. Она последовательно собирает все упоминания смеющихся женщин еще с античности и пытается по этим свидетельствам проследить эволюцию женского смеха. От закрытого веером лица — к стендап-комикессам и клоунессам. Сегодня женщины свободно смеются и смешат других, и Мельхиор-Бонне интересно, как культура прошла этот путь. Она, естественно, больше всего сосредоточена именно на Франции, что неудивительно, но в книге есть и не-французские главы, источники и примеры.

Вот некоторые тезисы из книги.

Женский смех — нечто непристойное, признак несдержанности, плохого воспитания или истерии. Это мнение держалось в европейской культуре несколько веков.

Смешить — прерогатива мужчин, потому что насмешить — значит проявить власть. Поэтому до сих пор мало стендап-актрис. Некоторые старые установки держатся поразительно долго.

В античности смех считали неприличным, потому что смеющийся человек уродлив. Видимо, мы до сих пор не сильно продвинулись в понимании смеха.

Кувшинова — кинокритик с большим стажем, а эта книга — опыт ее встречи с нейросетями, исследование через проживание, и многие примеры в книге взяты из личного опыта. Текст по интонации похож на доверительный разговор где-нибудь в гостиной или в книжном клубе, но сноски и ссылки на источники оперативно выдаются и аккуратно складываются в конце книги.

Кувшинова рассказывает, как сама сделала электронного кинокритика, используя нарезку своих старых текстов, как обнаружила, что крупная нейросеть училась распознавать одного малоизвестного режиссера именно по ее, Кувшиновской, фотографии, потому что она вдруг оказалась одна на весь интернет.

Рассказывает о фантазиях сюрреалистов и о том, что идеям сюрреализма еще есть место в мире, они не устарели, и о том, что нейросети нас всех постепенно сделают сюрреалистами.

И, конечно же, говорит о новом восприятии кино — в новом контексте, с проникшим повсюду ИИ. Главная мысль изначально очень простая: любое искусство требует некоего общественного договора: типа, это мы будем считать красивым, а то нет, и т. д. Сейчас, считает Кувшинова, пришло время переподписать этот договор, везде добавить пункты про ИИ. А чтобы это сделать, нужно сначала попытаться осмыслить новую реальность.

Елена Нещерет, специально для «Фонтанки.ру»