В гости к Введенскому. В Петербурге открыли частный музей ОБЭРИУ — что там можно увидеть?

На Петроградской стороне открыли частный музей-квартиру Александра Введенского. Пока на три месяца: столько можно экспонировать на свету документы, которые предоставили коллекционеры, в том числе люди известные за пределами литературоведения и коллекционирования, такие как Константин Эрнст, Михаил Сеславинский, Вениамин Голубицкий. В помещениях также выставлены предметы (автографы, книги, фотографии, некоторые вещи) из собраний Владимира и Кристины Березовских (KGallery), Ильдара Галеева (Галеев-галерея), издательства «Вита Нова», МИРА-коллекции. Но это еще не постоянная экспозиция.

«Правильнее сказать, что Музей ОБЭРИУ открыл квартиру Александра Введенского, — рассказывает куратор Юлия Сенина. — Это наша первая проба пространства, нам надо понять, как оно живет, работает».

В буклете, подготовленном к открытию, объясняется, что первым этапом работы стала послойная расчистка, укрепление стен, потолков и перекрытий, реставрация утрат (например, в трёх комнатах пластиковые окна меняли на деревянные по сохранившимся образцам): «Каждый сантиметр обнаруженных в ходе расчисток обоев, газет, росписей на потолке, помнящих семью Введенских, бережно укреплён и помещён под музейное стекло».

Для широкой публики музей начнет работу 15 декабря, причем на ближайшие даты экскурсии уже распроданы, а новых пока не анонсировано. Еще до своего открытия квартира Введенского стала местом модным: его владелец — Андрей Гнатюк, бизнесмен, президент группы «ИМА», политтехнолог, издатель и меценат. Как и его подмосковный арт-парк Веретьево, новую площадку готовили кураторы Музея Бродского «Полторы комнаты». На новоселье прибыл московский десант.

Москвичи же, по мнению Марины Лошак, обеспечат музею популярность:

«Довольно широкое сообщество приезжает в Петербург на выходные специально, чтобы оказаться в его уникальной среде, — поделилась она с „Фонтанкой“. — Безусловный повод — появление таких мест, как „Полторы комнаты“. Теперь их будет еще больше: люди захотят оказаться в квартире Введенского, в гостях у обэриутов. Дальше последуют еще герои, я даже уже знаю кто. И это, мне кажется, одни из лучших зрителей на свете, потому что это люди думающие, рефлексирующие, совестливые, читающие, любящие и ценящие жизнь».

Впрочем, на открытии выступали по большей части все-таки свои — к участию привлекли несколько творческих составов артистов: «Фонтанка» застала, как в гостиной у рояля читала стихи Лиза Боярская, возле ванны с живыми золотыми рыбками Леонид Лейкин и Анвар Либабов проводили «инициацию», тоже предлагая гостям почитать тексты вслух, но с надетым на голову ведром с прорезями для глаз, наподобие рыцарского шлема. По двору внизу ходили актеры и выкрикивали фрагменты хармсовских текстов: «Теперь я все понял: Леонид Савельевич — немец. У него даже есть немецкие привычки. Посмотрите, как он ест. Ну, чистый немец, да и только!»

«Даниил Иванович Хармс приходил сюда в гости к Введенскому, и известно, что все свои „Случаи“ он записывал с натуры, — объяснил „Фонтанке“ замысел режиссер открытия (вместе с Константином Учителем) Борис Павлович. — Это „соседи“, которые живут в этом доме последние 120 лет и по-прежнему так рассказывают свои происшествия».

С реальными соседями у нового музея, кстати, отношения, по словам Юлии Сениной, хорошие: для них первых уже было сделано предоткрытие. Кроме того, музей пообещал поучаствовать в благоустройстве, а публику водят не по парадной лестнице, а по черной, куда выходит меньше квартир (музей расположен на четвертом этаже).

Частью торжественной церемонии стало дарение в фонд музея большой книги Хармса — как оказалось, ее в юности изготовил с друзьями сам владелец музея, уже тогда увлекавшийся обэриутами. «Я еще на заводе работал, мне было лет 26−27, наверное, — вспомнил он. — Мы собирались вечером, брали вино, нарезали бутерброды и просто от руки писали». В отличие остального самиздата, который не был иллюстрирован, здесь — великолепные картинки: их знакомая художница перерисовала с иллюстраций Геннадия Калинового к вышедшей тогда «Алисе в Стране чудес». Такое абсурдистское сочетание.

«Я еще учился в институте, когда мне отец дал самиздат, — поделился Андрей Гнатюк историей своего увлечения обэриутами с „Фонтанкой“. — Тогда в самиздате читали Михаила Булгакова, Александра Зиновьева. И меня поразило, что это совсем не похоже на то, что я читал до этого. Меня просто это как-то „перепахало“, и потом я всю жизнь издавал Хармса, Дурново (Марина Дурново — жена Хармса. — Прим. ред.). Так неожиданно отец „инфицировал“ меня этой темой. И потом уже я открыл Веретьево 100-летием Хармса».

Отец 21-22-летнего на тот момент предпринимателя работал, как и он сам, физиком в Дубне. Техническая интеллигенция традиционно читала толстые журналы, увлекалась Стругацкими, Хэмингуэем, Хармсом, — напоминает Гнатюк. Поэтому шанс создать свой музей его заинтересовал. И не только музей.

«Случайно год назад я узнал, что продается квартира Введенского, — рассказал он. — И тут же меня пробило током: мне вся жизнь давала много сигналов — и отец издавал самиздат, и мы издавали Хармса. И вдруг все сложилось, что можно эту институцию сделать, где бы исследовали труды, где студенты могли бы писать диссертации. Мы здесь соберем библиотеку, хотим открыть институт ОБЭРИУ, где будут гранты, и ученые будут темы исследовать. Эта тема с каждым годом становится всё шире!»

За первое исследование уже взялась Корнелия Ичин, профессор Белградского университета и один из ведущих балканских специалистов по русскому авангарду, также приехавшая в Петербург. Ее темой станет влияние искусства обэриутов на представителей московского концептуализма — Булатова, Кабакова.

«Задача и музея, и института обэриутов — за 3−5 лет немного поменять отношение общества, чтобы оно было информировано, откуда у нас вышла современная литература, современные авторы, художники, — уверен директор музея. — Они на всех повлияли — но об этом мало кто знает. И нам бы хотелось это популяризовать».

Более конкретные планы проекта пока не сформулированы: музей занят формированием фондов, единомышленники жертвуют средства на закупку экспонатов у частных владельцев и на аукционах. При этом как таковой фондово-закупочной комиссии (такие определяют в госмузеях, какой предмет собранию нужен, а какой нет) в Музее Введенского пока нет, как и хранителей. «Это начало процесса, мы все делаем сами, — объясняет владелец. — Сами потолки делаем, сами экспозиции делаем, ночью прикручиваем лампочки».

Куратор Юлия Сенина в разговоре с «Фонтанкой» предположила, что в будущем музей может «пойти по пути музея-инсталляции — то есть создания ощущений на уровне звука, видео, каких-то знаков». Но и надеется на продолжение сотрудничества с коллекционерами.

Хотя часть работ только предстоит, музей уже выглядит стильно: сохранив естественную обветшалость стен, создатели в разных помещениях показывают фрагменты наслоений обоев разных лет и старых газет.

Экспонатов на выставке сейчас не так много (это в основном документы, но есть также письменный стол, чемодан и кресло Якова Друскина, папка Даниила Хармса). Но главное — поклонники попали в квартиру, наиболее полным образом сохранившую память об обэриутах.

«Вся квартира — в невероятной сохранности: здесь буквально каждая дверь, каждая ручка помнит и присутствие обэриутов, и присутствие семьи Введенских», — уверена куратор Юлия Сенина.

Поиск столь аутентичного с точки зрения обэриутов помещения оказался проблемой. Квартира Хармса не сохранилась: в 1941 году в соседнее здание попала бомба, и в доме Хармса были выбиты окна и обрушилась смежная с пострадавшим строением стена, после капремонта его квартиру поделили на две. В квартире Леонида Липавского на Гатчинской улице евроремонт не оставил даже прежних объемов пространства.

Самые полные воспоминания о квартире Введенского зафиксировала Алиса Порет (рукопись представлена на выставке):

«В дверях мы столкнулись с уходящим человеком с портфелем. Даниил Иванович поклонился ему и шепнул мне:

— Это фининспектор.

В те времена они нас часто посещали, ничему не верили, грубо считая всех писателей и художников мошенниками, фабрикующими себе частный капитал на дому.

Комната, где жил, вернее, был прописан Введенский, была совсем пуста, только в одном углу валялись какие-то лохмотья и старые одеяла. Хозяин усадил нас на подоконник, а сам опустился на ложе. Поэты закурили, и Саша рассказал следующее.

Когда раздался звонок, и ему крикнули соседи, что это «фин», он ловко нырнул под тряпки и притворился спящим».

История имела блестящее продолжение и финал: долго не решавшийся будить поэта инспектор все-таки начал допрос и грозился описать имущество — но того не оказалось (кроме черной дамской перчатки, прибитой на двери): не было даже стола. Поэт объяснил, что обедает в столовой Ленкублита, стихи пишет в трамвае, а спит у женщин. «Ну и житуха у вас, хуже нашей — собачья», — заключил фининспектор и пообещал заглядывать.

Таблички возле входных дверей в комнаты напоминают, что происходило в помещениях при владельцах. Так, возле комнаты Александра Введенского (всего помещений в квартире семь) можно прочесть: «Яков Друскин писал о ней: „‚Форма комнаты‘ — это конечно случайность, но характерная — неправильная: удлиненная трапеция; три стены были оклеены обоями, четвертая — побелена известкой: обоев не хватило (эту стену разрисовали Введенский и Липавский)“. Остатки этой краски были найдены при реставрации».

«Все привнесенное мы обозначаем черным цветом, это концепция архитектора открытия Сергея Мишина, — поясняет Юлия Сенина. — То есть наши витрины, наш плинтус, где спрятаны все коммуникации, — это все черный цвет. Мы сделали расчистку, реставрацию, раскрытие, изучали эту квартиру девять месяцев. И максимально бережно сюда смонтировали эту выставку, у нас даже витрины вставляются в плинтус, чтобы не сверлить стены».

Среди помещений есть даже столь необычное, как гинекологический кабинет матери поэта Евгении Поволоцкой, где она вела частный прием (свидетельства об этом есть в описях налогоплательщиков 1920-х годов). Назначение этой комнаты музейщикам раскрыли предыдущие владельцы, помнившие рассказы старожилов коммуналки.

В передней (которая при входе по черной лестницей становится, наоборот, дальним помещением) висят рисунки из собрания KGallery.

На стенах — иллюстрация Алисы Порет к книге «Батрахомиомахия. Война лягушек и мышей» (у Порет был непродолжительный роман с Хармсом, с которым они познакомились в детском отделе «Госиздата». «Он открыл мне веселье, смех, игру, юмор», — писала она), городской пейзаж с деревьями Татьяны Глебовой (подруги Порет, иллюстратора детских книг обэриутов) и «Солнечный день» и «Площадь Урицкого» Николая Лапшина. Причем последние две работы были приобретены у архитектора Журавлева, попавшего на полусгоревшую дачу, где жила художница, хранившая подаренные ей произведения Лапшина.

Семья Введенских с детьми и прислугой переехала в эту квартиру в доме на углу Съезжинской и Кронверкского в 1914 году. В 1928 году, судя по документам, произошло первое уплотнение — в описи появились чужие фамилии (источником датировок послужил материал, которым были забиты двери анфилады, чтобы вход в комнаты оставался только из коридора), потом людей подселяли в 1931-м — в год первого ареста Александра Ивановича (вместе с другими обэриутами). В 1932-м он вернулся в свою комнату из ссылки (почти одновременно с Хармсом), но уже в 1936-м перебрался в Харьков.

Последними членами семьи Введенских, проживавшими здесь, были сестра поэта Евгения Ивановна (педиатр) и ее муж Александр Левитан (хирург, в Великую Отечественную заведовавший всей хирургией Ленинградского фронта). Под конец блокады у них — возможно, в этой квартире, — родился сын Евгений, будущий пианист и педагог.

Евгения Левитана не стало совсем недавно — в августе 2025-го, но он успел узнать о создании музея ОБЭРИУ и подарить ему семейный альбом Поволоцких — Введенских и фарфоровую вазу, которые его тетя забрала из этой квартиры в 1948 году, когда от последствий ранений, полученных в войну, умер ее брат, последний жилец квартиры, относившийся к этой семье. Рояль Евгения был подарен музею его сыном и теперь стоит в гостиной.

Алина Циопа, «Фонтанка.ру»