Основатель МГУ, друг Вольтера и фаворит императрицы. Почему Иван Шувалов выбрал бедность

Он был всесильным фаворитом императрицы, но умер в долгах. Он основал Московский университет, но не оставил наследников. История «тощего» Шувалова — о том, как можно обладать всем и не иметь ничего.

Если верить современной мифологии, Иван Иванович Шувалов — классический герой 18 века, симпатичный фаворит императрицы Елизаветы Петровны, который впал в немилость у Екатерины II и сам себя отправил в ссылку.

Однако если вчитаться в биографию Шувалова пера архивиста Петра Бартенева, изданную в 1857 году, а он к Шувалову был ближе чем мы ступеньки аж на три, картина переворачивается с ног на голову. И вот уже мы видим влиятельного господина, который вертелся при дворе, но не брал взяток, был главным меценатом эпохи, но не нажил ни одного дворца, прославил в Европе просвещенную Россию, но умер практически в нищете.

И самый главный парадокс — как он сумел сохранить чистоту идеалов, находясь в эпицентре дворцовых переворотов и под крылом «веселой» императрицы, и почему его наследство — не особняк в Парголово, а Московский университет.

История России помнит две ипостаси Шуваловых — «толстую» и «тощую». Первая — это кузены Ивана Ивановича, графы Петр и Александр. Им достались уральские заводы (в том числе прародитель современного концерна «Калашников» — железоделательный Ижевский завод), государственные монополии (китобойный и рыбный промыслы, табачный откуп, винный подряд и т. д.), и та самая Парголовская мыза — земли у Суздальских озер, которые позже будут звать «Шуваловской Швейцарией».

Петр Иванович Шувалов, который чуть ли не за шиворот втащил 15-летнего Ивана в придворный мир, по воспоминаниям современников, слыл корыстолюбцем и хлебосолом, а его пиры помнили в столице годами. Именно его стараниями Парголово стало родовым гнездом, а стараниями его внуков переродилось в дачные участки.

Сам Иван, кузен Петра, родился в параллельном мире «в неразрывном общении с народом» — в деревенском захолустье Смоленской губернии, в небогатой семье, где воспитание он получал самое простое, а первыми книгами были церковная азбука и часослов.

«Из родительского дома вынес он безусловную покорность уставам Церкви, благоразумное, далеко не похожее на раболепство, уважение власти, горячую любовь к родине и то желание быть ей полезным», — писал Бартенев.

Одним словом, ничто не предвещало Ивану ни дворцовой карьеры, ни вообще каких-либо блистательных успехов — на одних желаниях далеко не уедешь.

Жизненная философия его укладывалась в наивную и простую мысль — иметь много стыдно, а желать больше грешно.

«Благодарю моего Бога, что дал мне умеренность; в младых моих возрастах не был никогда ослеплен честью и богатством», — напишет Иван в письме своей сестре княгине Прасковье Ивановне Голицыной (урожденной Шуваловой). Это будет в 1763 году.

В 15 лет — паж, в 21 год — камер-юнкер. Еще через несколько лет — действительный камергер, генерал-адъютант и обладатель собственных апартаментов во дворце.

«Иван Иванович Шувалов, — писал о нем биограф в книге 1857 года, — имел лицо приятное и благородное, взор кроткий, но с оттенком некоторой задумчивости; в обращении чрезвычайно вежлив, но не искателен, и сохранял всегда достоинство, не оскорбляя ничьего самолюбия».

Современники называли его «добродушным», «скромным», даже «ленивым от природы». Но за этой мягкостью стояли недюжинные морально-волевые.

Когда красивый и умный Иван Шувалов стал главным доверенным лицом императрицы Елизаветы Петровны, его успех сразу же приписали постели — сейчас нам это кажется вольностью, а по тем временам было обычным делом. Ну и кроме того, пожилая (да, в 18 веке 40-летнюю женщину без обиняков записывали в бабушки) царица не была обременена брачными узами, так что бы могло ее остановить? Правильно, ничего.

Она была красива, властна, капризна, ее окружали фавориты. Иван же вел себя совершенно иначе. Бартенев со ссылкой на современников пишет, что его отношения с императрицей были интеллектуальными, исполненными разговоров о науке и культуре. Шувалов читал царице стихи, в том числе и на французском, приносил чертежи Ломоносова, обсуждал проекты Академии художеств. С ним можно было говорить о книгах, а не пересказывать дворцовые интриги.

Ни словом, ни намеком Бартенев не подтверждает интимной связи Шувалова и императрицы. Но пишет: «Он пользовался неизменною, постоянно возраставшею милостью государыни, которая несколько раз в году обедала и ужинала у него, оставаясь нередко подолгу в его доме». А дальше — думайте, что хотите.

И смерть Елизаветы стала для Шувалова крахом мира. Какая уж тут женитьба?

Детей у Ивана Шувалова не было. Но были сотни студентов и художников, которых он вытаскивал на свет божий, оплачивал учебу, выбивал стипендии и защищал перед императрицей. Например, для Ломоносова «он выпросил у государыни деревню в 40 душ, Коровалдай или Усть-рудцы, недалеко от Ораниенбаума», а «молодых русских людей, окончивших учение в университете, он посылал для усовершенствования за границу: так напр. студенты Зыбелин и Вениаминов отправлены были в Кенигсберг… Третьяков и Десницкий в Шотландию, в Глазовский университет; все четверо заняли впоследствии профессорские кафедры в Москве».

Идея создания университета пришла Шувалову, когда он на полтора года задержался в Первопрестольной вместе с двором. Среди причин Бартенев называет, во-первых, серость народную:

«Если не ошибаемся, были к тому два главные, ближайшие и настоятельные побуждения. С одной стороны, безграмотность в судах и делопроизводстве, с другой, полное отсутствие необходимых средств для обучения молодых людей».

А во-вторых, московскую образовательную разруху:

«Порошин рассказывает, что в Москве к одному московскому дворянину нанялся в учители какой-то Чухонец, выдававший себя за Француза, и выучил всех детей по-чухонски». И «тогдашний французский посланник при нашем дворе, Маркиз де Лопиталь принужден был, для чести Франции, высылать из России толпы французских бродяг обоего пола, приезжавших обучать своему языку российское юношество».

Летом 1754 года, когда двор Елизаветы переехал в Царское Село, Шувалов сел за стол и написал проект. Черновик он отправил в Петербург — на прочтение Ломоносову. Тот ответил письмом, которое Бартенев цитирует дословно:

«Полученным от вашего превосходительства черновым доношением Правит. Сенату к великой моей радости я уверился, что объявленное мне словесно предприятие подлинно в действие произвести намерились к приращению наук, следовательно к истинной пользе и славе отечества».

12 января 1755 года был выдан именной указ об учреждении университета — Шувалов подгадал документ под именины своей матушки Татьяны.

Открылся университет 26 апреля. Шувалов же впервые появился в нем лишь только через 23 года, в 1778-м. Но это не мешало ему управлять издалека, мирить профессоров и выбивать деньги на содержание.

Через два года после Университета, в 1757-м, Шувалов основал Академию художеств.

В указе об учреждении, который Бартенев цитирует, сказано:

«Необходимо должно установить Академию Художеств, которой плоды… не только будут славою здешней империи, но и великою пользою казенным и партикулярным работам, за которым иностранные посредственного звания, получая великие деньги, обогатясь, возвращаются, не оставив по сие время ни одного Русского ни в каком художестве, который бы умел что делать».

Академия возникла из учеников, которых Шувалов специально готовил в московской гимназии. Он выписал из Парижа живописца Клеро и резчика Жилета — обоих членов Французской академии. Контракты с ними он заключил лично.

Первыми русскими художниками, вышедшими из его академии, стали архитекторы Баженов и Старов, скульптор Шубин, живописцы Лосенков и Рокотов.

Приход Екатерины II был для Шувалова концом карьеры. Не надо было быть семи пядей во лбу, а тем более что Шувалов был человеком умным. Он сразу сообразил, что фавориту прежней императрицы при дворе новой рады не будут. И сделал финт ушами: он просто уехал. Это не была ссылка в классическом ее прочтении — указов на его изгнание не существовало. Однако вместо пары лет, как он предполагал поначалу, путешествие, превратившееся в дипмиссию, растянулось на 14 лет.

Он едет в Рим и Париж, заезжает в Лондон и останавливается в Вене.

В Риме он выпросил у папы римского разрешение снимать формы с античных статуй — и отправил их в Петербург, в Академию художеств. Чтобы русские скульпторы учились не по картинкам, а по оригиналам. Формы отлили из чугуна для прочности. Папа согласился — и это был жест уважения не только к Шувалову, но и ко всей России. Незадолго до этого один из европейских монархов не смог добиться такого же разрешения.

Вена, к слову, пришлась ему особенно по душе, точнее по карману. В письме к сестре, княгине Прасковье Голицыной, он объясняет, почему задержался в австрийской столице:

«Не поверите, какой стал эконом. Хочу вам описать мой дом: 2 камердинера, повар, 2 скорохода, 3 лакея, кучер, квартира, стол, всегда дома обедаю, на 4 персоны — все оное стоит 150 червонцев на месяц, кроме платья, что принужден был делать, и ливреи и другие мелочные расходы. Если так везде будет, то могу с благопристойностью жить. Только сказывают, в Париже несравненно все дороже, особливо имение. И так, выключая других удовольствий, экономия требует, чтоб здесь долее жить».

Все потому, что средств жить на широкую ногу у него попросту не было. Все золото, которое Елизавета приготовила ему, он отдал новому императору. Имений у него не было — он от них отказывался. Деньги, которые у него оставались, уходили на содержание свиты и на помощь ученым. Да и что за деньги-то были — «после роскошной петербургской жизни у него оставалось всего 8 т. р. дохода, — сумма, сравнительно ничтожная».

Еще при Елизавете, в 1757 году, Шувалов через русского посла в Париже предложил Вольтеру написать историю Петра Великого. Тот согласился. «Вольтер принялся за дело с обыкновенною своею энергиею и горячностью», — пишет Бартенев. Уже в августе 1757 года философ прислал первые восемь глав. Шувалов отправлял ему документы из русских архивов, правил ошибки, переводил на французский. Переписка длилась почти двадцать лет.

Лично они встретились только в ноябре 1773 года, когда Шувалов проезжал через Швейцарию. Он прожил в Фернее две недели. Вольтер был в восторге: «Это один из образованнейших и любезнейших людей, каких я когда-либо видел».

Шувалов вернулся в Санкт-Петербург в 1777 году. Екатерина II тоже была женщиной неглупой и сразу поняла, чем тот может быть ей полезен: за кордоном добровольный изгнанник оброс связями, знал много больше об устройстве иностранных дворов, чем все в России вместе взятые. Екатерина назначила Шувалова обер-камергером. Но состояние его от этого не росло. Потому что все деньги уходили в науку и искусство.

Он собирал книги, окружал себя картинами и произведениями изящных искусств. В его доме жил Костров, переводчик Илиады, располагался у него в доме и пользовался библиотекой Свешников, крестьянин-самоучка.

Екатерина, безусловно, на голодном пайке его не держала. Бартенев пишет:

«В первые же дни по приезде, разговаривая с ним, Екатерина вдруг сказала: „Иван Иванович, я знаю, что ты не богат“. — „Слова эти уже делают меня богатым“, отвечал с поклоном Шувалов».

«Позднее, нечаянно узнав чрез графа Строганова, что денежные обстоятельства Шувалова плохи, и что он даже продавал некоторые вещи, Екатерина поспешила выдать ему единовременно 10.000 р. и назначила 6000 р. так называемых столовых. Разумеется, и этого не доставало щедрому другу бедных и плохому хозяину».

Доходов с подмосковных деревень (2 тысячи душ он купил после смерти Елизаветы) Шувалов почти не видел — крестьяне жили бедно, а выжимать из них последнее он не мог. Однажды, когда деньги понадобились срочно, он решил продать одно из имений. Но крестьяне, узнав об этом, сами пришли к нему с деньгами — и умоляли не продавать их чужому барину. «Нам не нажить такого доброго хозяина», — говорили они. И Шувалов уступил.

В другой раз ему потребовалось около десяти тысяч рублей. Чтобы не ждать, он велел продать подмосковное село Знаменское — за ту сумму, что была нужна срочно. Хотя на самом деле имение стоило в разы дороже.

Финал же оказался горек. Вот что пишет Бартенев: «Умирая, он оставил после себя колоссальные долги. Единственное, что осталось, — это его библиотека, статуи и подаренная им коллекция, которую тут же забрала Академия».

Однако ж похоронили Шувалова «с великими почестями, в Невской лавре, в малой Благовещенской церкви. По приказанию государя камер-пажи дежурили у тела, и весь двор принимал участие в погребальном шествии». Видимо, хоронить обер-камергера как нищего было моветоном.

Несмотря на холод и грязь, «умилительно было видеть на похоронах, кроме великого церемониала, съезда и многолюдства, стечение всего, что было тогда в Петербурге из Московского Университета, всех времен, чинов и возрастов, и все то были, как он почитал, его дети. Памятник Ломоносова видел провозимый гроб мецената».

На другой день после смерти Шувалова император Павел, проезжая верхом по Невскому проспекту, остановился у его дома. Как думаете, зачем? Бартенев знает: «снял шляпу и, поглядев на окна, низко поклонился».

Графский род Шуваловых пресекся в мужском колене в 1903 году, когда умер Михаил Андреевич Шувалов — последний наследник воронцовского майората. Все земли, включая Парголовскую мызу, перешли по женской линии к Воронцовым-Дашковым. Сами Шуваловы после революции эмигрировали. Сегодня их потомки живут за границей, а в России фамилию Шувалов носят в основном те, чьи предки были крепостными этих самых графов.

В 1988 году в Приморском районе появился Шуваловский проспект. Не в честь Ивана Ивановича. Не в честь какого-то конкретного Шувалова. Все гораздо банальнее — от поселка Шувалово. Долгие годы он был пунктиром. Единой магистралью на бумаге он стал только к 2025 году. До Шувалово, кстати, так и не дошел. Видимо, магия фамилии — начали с размахом, а пришли куда-то не туда.