Испорченный телефон. Как мент превратился в курицу, затем в петуха, и случился бунт

Когда осудили первого замминистра МВД СССР Чурбанова, к нему хлынули репортеры. Вдруг в Европе опубликовали его интервью, где он назвал свою колонию «петушиной». В Москве перепечатали, и зона встала на дыбы. До сих пор еще тлеет теория заговора. «Фонтанка» продралась через трудности перевода и снимает опасную интригу.

— Когда я разбирал бумаги в своем новом кабинете начальника колонии, на одной полке увидел папку — такую обыкновенную, канцелярскую, с тесемками, а в ней вырезки из старых газет и какие-то черновики-претензии к редакции СМИ, написанные рукой моего предыдущего руководителя — Жаркова. Я вспомнил ту историю, она была неприятна мне, и я выкинул уже ненужные записи, — вспоминает сегодня в разговоре с журналистом «Фонтанки» полковник в отставке Александр Коновалов. Рассказанная им мизансцена датируется 1993 годом.

То, о чем пойдет речь, случилось в нижнетагильской ИТК-13 — колонии для бывших сотрудников, в месте, известном во всех отношениях, особенно с конца 1980-х, куда начали заезжать высокие персоны: мэр Сочи Воронков, зампред правительства Молдавии Вышку, первый секретарь ЦК Узбекистана Усманходжаев, замминистра МВД Узбекистана Бегельман, генералы, брежневский секретарь Бровин и другие шишки. Все же эти имена, да и зона, как коды эпохи, являются для нашей истории декорациями.

Самая статусная персона за всю историю этого особого пространства, безусловно, — зять Брежнева, первый замминистра МВД СССР, генерал-полковник Юрий Чурбанов.

Он попал в опалу после смерти Леонида Ильича, был арестован за взятки в начале 1987 года, в конце 1988-го осужден к 12 годам, а 23 февраля 1989 года этапирован в Нижний Тагил.

Начальник колонии подполковник Жарков писал те претензии к газете «Труд». Если быть точным в датировке, то 4 или 5 октября 1991 года. А накануне произошло вот что: 3 октября в колонию официально поступило полсотни номеров от 2 октября самой массовой тогда в Советском Союзе газеты «Труд».

Тринадцатая колония была реально самая читающая — большинство осужденных с высшим образованием, а сидело их где-то тысячи полторы. Выписывали столько разной периодики, что пришлось создать специальное почтовое отделение.

В номере на полстраницы оказалась статья без подписи — «Сварщик Чурбанов из „зоны петухов“». Несмотря на то, что большинство осужденных носили погоны, зона — это зона, и здесь не было, нет и не будет толерантности к понятию «петух». Сам заголовок уже превращался в запредельное оскорбление.

Этимологи до сих пор не договорились, почему так не повезло этой птице. Важнее другое — более низкой касты в тех местах не бывает.

«Позвольте мне описать „санаторий“, в котором я нахожусь», — начиналась статья от имени Чурбанова и далее продолжалась от первого лица. Дважды в тексте упоминался опасный жаргон: «В СССР „зоны петухов“ существуют со времен Сталина», «Сбежать из „зоны петухов“ невозможно». Причем сленг был не обоснован и не расшифрован. Эпиграфом к статье указывалось: мол, это всего лишь перепечатка с итальянской газеты «Репубблика».

Даже беглый критический взгляд на публикацию в «Труде» породил бы сомнение, но у коллективного мышления нет терпения. Несмотря на то, что в тринадцатой колонии сидели бывшие сотрудники, они подчинялись каноническим уголовным скрепам — за «петуха» надо отвечать. Заголовок шарахнул по эмоциям, и началась буза. Буквально тысячи рук хотели дотянуться до горла Чурбанова.

— После этой статьи вся зона стояла на ушах: «Дайте нам Чурбанова! Мы его разорвем!» — уже на свободе вспоминал Чурбанов, работая с писателем Евгением Додолевым над книгой «Дело Галины Брежневой».

В тот же день — 3 октября 1991 года — Юрия Чурбанова срочно вывозят из зоны и прячут в следственный изолятор Нижнего Тагила. Чуть позже начальник колонии Жарков скажет журналисту той же газеты «Труд»: «…Не мог он не понимать… теперь никто и гроша ломаного не даст за его жизнь».

Тем временем администрация лагеря успокаивала разгневанных. В середине 1990-х один из осужденных, Николай Фирсов, находившийся в тот момент в разбушевавшейся колонии, говорил мне: «Жарков призывал нас: „Мужики, не заставляйте меня вводить внутренние войска и ломать зону“». Также Жарков постоянно информировал свердловское управление МВД, а оттуда летели в столицу шифротелеграммы.

Выдержка Жаркова из последующей публикации в «Труде»: «Несколько дней мы были как на вулкане. Отбывающие наказание выставили перед нами ряд требований и в случае их невыполнения угрожали забастовкой. Я пытался их успокоить, говорил, что понимаю причину их возмущения … начали раздаваться призывы громить, поджигать, брать заложников, выдвигаться требования, не имеющие никакого отношения…» Если подполковник говорил это публично в 1991 году, пусть и на закате Советского Союза, значит, обстановка была действительно дрянь.

С перестройки в тринадцатую колонию буквально повалили представители прессы. У Жаркова на рабочем столе лежала куча визиток журналистов. Прежде всего главные редакторы хотели видеть на своих полосах фото Чурбанова в робе. Самые громкие публикации о нем появились в 1990-м: в «Совершенно секретно» — материал «Зона 13», а в толстом журнале «Театральная жизнь» вышло развернутое интервью с Чурбановым.

Начиная с 3 октября все офицеры несколько дней буквально жили в гудящей колонии. Каждый утихомиривал своих. «Вспомним, — говорит мне Александр Коновалов. — Это же случилось сразу после августовского путча 1991 года. Нас тогда срочно командировали в Москву на обеспечение режима арестованных заговорщиков в „Матросской тишине“, когда в столице все стихло, нам дали краткосрочный отпуск с выездом по месту жительства, а вместо отдыха я ночевал на работе».

Наконец здравый смысл и коллективное чувство самосохранения победили — зона угомонилась, а письменное возмущение начальника колонии дошло до реакции «Труда». Черновики того иска и выкинул в 1993 году новый шеф учреждения Коновалов. Но до сих пор среди ветеранов тринадцатой колонии и бывших высокопоставленных сидельцев витают конспирологические версии. Одни считают, что это был спланированный удар по начальнику колонии Жаркову, другие — в том числе так считал и Чурбанов — расчет на уничтожение зятя Брежнева как носителя кремлевских секретов.

12 октября 1991 года — была суббота — в газете «Труд» выходит крохотная заметка под заголовком «Исправим сами». В зоне ее читали хором: «2 октября наша газета перепечатала перевод материала из приложения римской газете „Репубблика“ — о колонии, где, в частности, отбывает наказание Чурбанов. В связи с обращением ряда заинтересованных читателей сообщаем, что в ближайшее время в указанную колонию для подготовки репортажа направляется наш корреспондент. Уверены, что наша собственная публикация исправит ошибки и неточности, допущенные итальянскими коллегами, готовившими материал для приложения „Репубблике“, за которые мы приносим свои извинения».

31 октября в «Труде» рождается огромный материал — «Не ищите в „зоне“ сенсаций». Подзаголовок: «Этими словами бывший генерал-полковник напутствовал корреспондента». Согласно автору статьи, «утром 18 октября я обещал Юрию Чурбанову». То есть 17 октября специальный корреспондент «Труда» Владимир Локтев уже вылетел рейсом Москва — Свердловск.

Если учесть, что волнения в колонии начались 3 октября и сразу же в редакцию полетело заявление начальника колонии, а предварительное короткое опровержение «Зоны петухов» встало в «Труде» 12 октября, можно предположить — главреду порекомендовали поспешить откуда-то свыше.

Статья «Не ищите в „зоне“ сенсаций» начинается с вынужденного раскаяния редакции: «Не секрет, что популярность газеты или журнала в немалой степени определяется их тиражом. …Мы посчитали возможным перепечатать в номере от 2 октября любопытные на наш взгляд заметки Ю. Чурбанова о его жизни в ИТК, опубликованные в еженедельном приложении к газете „Репубблика“. И, как нередко бывает таких случаях, вместо сенсации вышел конфуз. Доверившись итальянским коллегам, мы попали в неловкое положение … заметки грешили фальсификацией. …На сопровождающей заметку фотографии низкого качества изображен заключенный Назарян с подписью под иллюстрацией, утверждающей, что это Чурбанов. Но самое прискорбное в этой истории другое: сотрудник редакции, не владеющий зековской терминологией, придумал свой заголовок: „Сварщик Чурбанов из „зоны петухов“, имея смутное представление о значении слова „петух“. И это имело непредвиденные последствия».

Нелегко представить в нашей стране человека, а тем более в СССР, где судимых было кратно больше, чем сегодня, не владеющего «зековской терминологией» — «петух». К тому же главный редактор «Труда» на тот период — Александр Потапов — пришел с поста инструктора отдела пропаганды ЦК КПСС. Так что автор материала выходил из ситуации как мог. Получилось не очень: «Если учесть, что на блатном жаргоне „индюк“ — это начальник, то в заголовке однозначно уместно именно это слово, а не „петух“».

Увы, в преступном арго столь трудно отыскать «индюков», что переформатированный заголовок — «Сварщик Чурбанов в „зоне индюков“» — превращается в галиматью. Зато в этом номере «Труд» уже подробнее объяснил, как и откуда взялось итальянское интервью Чурбанова.

В конце статьи стоял выделенный абзац с пометкой в старомодной ныне стилистике — «Когда верстался номер». Его написал собственный корреспондент «Труда» в Риме Павел Негоица (сегодня — генеральный директор «Российской газеты»).

Скорее всего, после истории в ИТК-13 его донимала редакция: мол, ищи автора-итальянца где хочешь. Он нашел. «Фотоматериал о Чурбанове и его записки проделали некоторый путь, прежде чем попали на страницы „Венерди“ — еженедельного приложения к римской газете „Репубблика“, — сообщает он. — Такое впечатление сложилось от разговора с владельцем одноименного фотоагентства Луиджи Вольпе. Синьор Вольпе всего-навсего продал сенсацию газете „Репубблика“. Приобрел же он право на распространение в Италии материала о Чурбанове у французов… И как выясняется, именно во Франции впервые познакомились с лагерной жизнью зятя Брежнева: материал появился в еженедельнике „VSD“ от 21 февраля 1991 года.

— Вопрос, — сказал мне по телефону синьор Вольпе, — возникает простой: почему советская пресса, заинтересованные лица в Москве не откликнулись на более ранние публикации материала о Чурбанове? Не потому ли, что в феврале нынешнего года ситуация в Советском Союза была иной, чем сегодня, после провалившегося путча? Ведь подобные публикации появляются не каждый день и незамеченными остаться не могут. Чурбанов, — заключил синьор Вольпе, — вполне естественно отрицает, что передавал какие-либо записки газета «Репубблика». Ее корреспонденты с ним не встречались. Что касается французского источника, у которого куплен материал, то у меня нет оснований сомневаться в его серьезности».

Сеньор Вольпе мыслит своими заморскими категориями, искренне считая, что в колонии Нижнего Тагила должны были сразу же увидеть публикацию во Франции.

«Фонтанка» нашла пятничное приложение итальянского издания «Венерди» к римской газете «Репубблика» от 20 сентября 1991-го. Там действительно вышла статья «Другой ГУЛАГ». В библиотеке Рима журнал лежит в бумажном варианте, и по понятным причинам заказать его официально мы не смогли. Нам по знакомству оказали любезность, сфотографировав его. С качеством вышла проблема, но разобрать можно.

Здесь уже за подписью самого Чурбанова. И уже на третьей строчке материала рассказывает якобы сам опальный зять Брежнева: «Позвольте мне описать „санаторий“, в котором я нахожусь. Нашу колонию называют „зоной для петухов“». Для начала все верно — с «позвольте мне описать „санаторий“» начинается и статья в «Репубблике», и статья в «Труде».

Заодно у итальянцев и в «Труде» напечатаны фото человека, категорически не похожего на Чурбанова, с подписью: «Зять Брежнева Юрий Чурбанов в литейном цехе специальной тюрьмы».

«Фонтанка» нырнула в архивы Парижа, раскопав там французский журнал «VSD» от 21 февраля 1991 года. Их заголовок — «Письмо из ГУЛАГА» — тоже никакого отношения к «петуху» не имеет. Но в тексте есть следы «жены петуха».

Заходят французы в жанре еще висевшего тогда «железного занавеса»: «Это свидетельство дошло до нас из СССР нелегальными путями (по тайным каналам). Речь идёт об эксклюзивном документе». Потом бодрее: «…Юрий Чурбанов, зять Брежнева, рассказывает о закрытом мире ГУЛАГА из исправительной колонии № 13, где он отбывает наказание. Эксклюзив».

Далее ни разу не становится яснее, кому и когда Чурбанов дает интервью. Статья открывается неожиданно и на наш взгляд непереводимо для иностранца: «Другие заключённые называют нашу колонию „куриной зоной“… Со времён Сталина „кур“ отделяют от обычных уголовников, чтобы те не расправились с ними… „Куриная зона“, которая официально называется колонией № 13…»

Так и просится фраза гоголевского почтмейстера из «Ревизора»: «Это все француз гадит».

Наш перевод сделан не ИИ. Знакомый филолог настаивает — именно «куриная». «Петух» у французов звучит по-другому. Как тут не сострить: может, французы увернулись, ведь петух — это их национальный символ. Галльский петух — это вообще аллегорическое имя Франции. (Не путать с культовой фразой из комедии «Джентльмены удачи», где Леонов в роли Доцента наезжал на оппонента в камере обидным: «Петух гамбургский!»)

Потом во французской статье идут зарисовки Чурбанова о быте — подъем во столько-то, тумбочки, режим: «Газеты писали, что, когда я сюда прибыл, меня встречал оркестр. Я здесь всего лишь один из заключённых». Порой Чурбанов вставляет в речь вряд ли привычный для него философский термин — императив, рассказывая о повседневном, а сегодня очень привлекательном для нас: «…я должен изготавливать детали, называемые „креманками“».

Добавим еще странности в его речи: «Конечно, остаётся надежда на побег… Но эти ребята стреляют очень метко…» Удивительное мировоззрение бывшего замминистра МВД СССР.

Заодно на фото с подписью «Вся семья Брежневых в период своего расцвета» Чурбанов указан неверно, неряшливо: обвели кружком того, кто вплотную с Галиной Брежневой, хотя в начале материала есть реальное лагерное фото Чурбанова.

Зная, как выглядит тринадцатая колония, подтверждаю — фотографии отображают именно ее. Интернетом в 1991 году еще не пахло, поэтому снимки можно было взять только от побывавшего внутри журналиста.

Так как 21 февраля 1991 года во Франции появляется незамеченная в СССР публикация журнала «VSD» с заголовком «Письмо из ГУЛАГА», давшая старт всей последующей истории, а контакт европейских журналистов с Чурбановым в колонии был невозможен, то «Фонтанка» пролистала в архивах все предыдущие материалы отечественных изданий о Чурбанове за время его отбывания в тринадцатой. Все они находятся в неоцифрованном формате в библиотечных архивах. Мы сканировали нужное.

«Сначала я уговорил Чурбанова на большое интервью для журнала „Театральная жизнь“. В „Театральной жизни“ я работал „на договоре“, и главный редактор журнала О. И. Пивоваров с удовольствием печатал в каждом номере огромные (на 5–6 полос) мои беседы людьми, которые в те годы были интересны всем: опальный Ельцин, опальный Гейдар Алиев, уже осужденный Усманходжаев — бывший руководитель Узбекистана … Интервью для „Театральной жизни“ мы сделали с Чурбановым довольно быстро, резонанс был огромный», — пишет в книге «Я расскажу все, как было», вышедшей в 1992 году, журналист Андрей Караулов*.

Статьи о Чурбанове к этому времени уже были, но это оказалось первым развернутым интервью, названным «…Хорошую память оставил о себе Леонид Ильич». Материал появился в тринадцатом номере «Театральной жизни» в июле 1990 года.

Юрий Чурбанов еще до переполоха в колонии начинает разговор с возмущения: «Газеты будто соревнуются друг с другом в клевете … я уходил и ухожу от встреч с журналистами … все это будет перевернуто…» Будто предвидел.

Статья в «Театральной жизни» действительно обширна, но практически полностью посвящена жизни семьи Брежнева. Лишь в самом конце несколько строк посвящено колонии. Одна строчка оказалась важна для нашего исследования: «С первых же дней, хотя и трубили, что меня встречали здесь чуть ли не оркестром, я оказался обычным зеком». Именно эта фраза была, как помним, в статье французского журнала «VSD»: «Газеты писали, что, когда я сюда прибыл, меня встречал оркестр. Я здесь всего лишь один из заключённых». Но эта фраза одна. Ее можно принять только как косвенную улику.

Однако в книге «Я расскажу все, как было» журналист начинает зоновскую тему Чурбанова с наречия «сначала»: «Сначала я уговорил Чурбанова…»

Полное интервью Чурбанова о колонии появилось лишь в той самой вышедшей в 1992 году книге «Я расскажу все, как было». Цитата журналиста из книги: «…несколько дней разговоров здесь, в „зоне“, в кабинете начальника тюрьмы — подполковника И. Д. Жаркова, потом я исчезаю на месяц с этими пленками, превращаю их в текст». Датировано январем 1991 года. Вплотную с февральским выходом статьи во Франции.

Пришлось прочитать всю книгу.

Там есть упоминание петуха. Единственное и в безобидном смысле. Когда Чурбанов рассказывает о следствии над ним: «…как говорится, „с первыми петухами“, чтобы я не успел прийти в себя и выспаться, снова устраивали допрос». Свою колонию он неоднократно именует, как это положено до сих пор, — ментовской зоной. Поэтому откуда взялись куры да петухи, яснее не становится. Разгадка начинается с сопоставления его книжного интервью с напечатанным в Париже.

Берем цитаты Чурбанова из книги 1992 года, сказанные им к январю 1991-го.

Прикладываем их к цитатам из первой публикации во Франции — «Письмо из ГУЛАГА» от февраля 1991 года. Рядом кладем текст последующей статьи в Италии — «Другой ГУЛАГ» от 20 сентября 1991-го.

Ее и перепечатал «Труд» 2 октября того же 1991-го.

Чурбанов в книге «Я расскажу все, как было»: «Среди осужденных нашу колонию именуют „ментовской зоной“. Дело в том, что осужденные из числа бывших работников Прокуратуры, КГБ, МВД и партийных органов в равной степени, то есть независимо от той должности, которую они занимали „в миру“, не могут находиться в одной колонии с уголовниками. …Поэтому у нас еще со сталинских, если не ошибаюсь, времен и существуют „ментовские зоны“. Сейчас на территории Советского Союза их всего три: Нижний Тагил, Иркутск и Алма-Ата. Многих „высокопоставленных“ осужденных отправляют именно сюда, в Нижний Тагил. …На месте Нижнего Тагила, одного из самых загрязненных, самых тяжелых (в экологическом плане) городов Советского Союза … в Нижнем Тагиле дышать уже совсем нечем».

Французский журнал «VSD» — «Письмо из ГУЛАГА»: «Другие заключённые называют нашу колонию „куриной зоной“. Просто потому, что здесь собраны заключённые, которые до суда были сотрудниками Прокуратуры, Министерства внутренних дел или КГБ. Со времён Сталина „кур“ отделяют от обычных уголовников, чтобы те не расправились с ними. Сегодня на территории Советского Союза осталось три таких ГУЛАГА: Нижний Тагил, Иркутск и Алма-Ата … Нижний Тагил — это один из самых суровых городов страны. Из-за загрязнения».

Приложение «Венерди» к римской газете «Репубблика» — «Другой ГУЛАГ»: «Нашу колонию называют „зоной для петухов“, потому что в ней содержатся осужденные, которые в „свободном мире“ были сотрудниками КГБ, чиновниками Министерства внутренних дел, членами некоторых партийных органов. В СССР „зоны для петухов“ существуют со времен Сталина. Большая часть „шишек“ отправляется именно сюда, в Нижний Тагил».

Три эти выдержки буквально состоят из совпадений, да и в других местах этих трех текстов мы нашли синхронности. Приведем лишь еще одно.

Чурбанов в книге: «Бараков на территории колонии нет, бараки были в те самые времена, когда сидел Солженицын. Сейчас это общежития. Но никаких комнат, разумеется, нет, это одна большая казарма: справа койки, слева койки, когда одноярусные, когда — если потеснее — двухъярусные… Каждому осужденному полагаются кровать и тумбочка, в которой — согласно общему предписанию — разрешено держать бритвенный набор, письменные принадлежности и белье».

Франция: «Условия уже не похожи на те, что описывает Солженицын в своих романах. Старые деревянные бараки сменили капитальные жилые корпуса. Правда, роскошными эти здания не назовёшь. Их внутреннее устройство напоминает казарму: большие залы с двумя рядами кроватей. Возле каждой кровати каждый осуждённый имеет право на маленькую тумбочку, в которой, согласно правилам, он может хранить туалетные принадлежности, бельё и бумагу для писем».

Италия: «На территории колонии больше нет бараков, как во времена Солженицына, а стоят сборные конструкции. Очевидно… внутри этих зданий нет отдельных пространств, они представляют собой общую казарму, по бокам которой стоят ряды односпальных или двухъярусных кроватей, когда увеличивается количество осужденных. У каждого из них есть своя кровать и маленькая тумбочка, в которой, согласно правилам, он может хранить бритву, писчую бумагу и личное белье».

К тому же смешное фото осужденного Назаряна, выданное итальянцами за Чурбанова, изначально присутствует у французов. Только без смешной ошибки.

При учете, что это перевод с русского на французский, потом с французского на итальянский, а затем с итальянского вновь на русский, то полученные результаты можно признать копиями.

Получается, записи автора книги «Я расскажу все, как было» попали во французский журнал «VSD» не позднее середины февраля 1991 года и напечатаны 21 февраля. Вряд ли французская разведка их выкрала из рабочего стола журналиста. Скорее, отправлены факсом или переданы лично. А уже потом, согласно комментарию итальянца Вольпе, на кого и сослалась газета «Труд», перепроданы в Италию.

Как бы убедительно все это ни звучало, головоломка с перерождением «ментовской зоны» в «куриную» не разгадана. Хотя дальнейший, итальянский, ее переход в «зону для петухов» отчасти логичен.

Наудачу мы попробовали поспрашивать разные ИИ, почему французы умудрились сделать такой перевод, но тщетно — чат-боты не в курсе и перевели правильно: «полицейская», «милицейская». Пришлось нырять к носителям французского языка. Причем среди них искать с гуманитарным университетским образованием. Ожидая раздумий и общих рассуждений с их стороны, к своему изумлению, я получил мгновенный ответ.

Оказалось, что для француза это элементарно. Переведя «ментовская зона» как «zone de poulet», журналист парижского издания «VSD» имел в виду «привилегированная зона», хотя она звучит и переводится реально как «куриная». Просто надо знать их культурные коды. У французов есть выражение: avoir une poule (poulette) au pot — иметь неплохой обед. Высказывание построено на слове «курица». Дело в том, что в 16-м веке (!) курицы считались дорогой едой, не для простолюдина, и продавали их на рынках в особых зонах.

Оказалось, можно и еще проще. Самое распространенное в мире прозвище французского полицейского — «ажан» (agent), что в переводе означает простое «агент». Еще одно прозвище полицейских во Франции — «курицы» (poule). Оно возникло из-за того, что полицейское управление в Париже находится в том месте, где раньше продавали птицу.

Отсюда у них и повелось, а не французы понять это не могут. Им же, допустим, не осмыслить нашу поговорку: «Добр Мартын, коль есть алтын».

Получается, их «куриный» перевод — верный. Тринадцатая колония — это зона для советской номенклатуры. Шифр взломан.

Теперь можно воссоздать историю трудностей перевода: «ментовская зона» с точки зрения французского читателя переведена в «куриную» безошибочно, а итальянцы, столь же далекие от французских смыслов, как и мы, очевидно, пожали плечами и тупо перевели «куриную» в «зону для петухов».

Что, для полноты картины, подтвердила нам итальянка Чечилия, давно живущая в Петербурге: «У нас полицейских называют или vigile (ви'джиле) — тех, кто надзирает за парковками, или просто poliziotto. Могут la finanza — если что-то связано с налогами, или carabinieri, о ком много анекдотов, но в целом люди их меньше боятся. Сами же преступники говорят — sbirro. Переводится, примерно, как в России, — мусор, но я такого слова никогда не скажу. Что касается куриц или петухов, то в Италии такого нет».

Между прочим Чечилия — графиня с Сардинии, вышедшая замуж за нашего офицера и принявшая российское гражданство. Во сюжет! Но мы так уйдем в сторону.

Так что, получив подобный итальянский исходник от собственного корреспондента в Риме, в редакции «Труда» поступили так, как поступают почти все журналисты: вынесли в заголовок — ударное. Ни у кого в репортерской цепочке не было умысла на провокацию.

Но даже если бы всё это кто-то знал 3 октября 1991 года в тринадцатой колонии, то после массового оскорбления «петухами» такие рассуждения только раззадорили бы восставших.

В конце 1990-х ту легенду — со слов осужденных в тринадцатой колонии — я рассказал своему другу Андрею Константинову. В 2000 году он вставил этот сюжет в финал романа «Мент». (Затем последовала экранизация пятой части сериала «Бандитский Петербург» — «Опер». Премьера состоялась в 2003 году.)

Привожу фрагмент диалога из его книги: «…Он даже паял креманки. — Креманки? — Да, вазочки для мороженого. Две стальные полусферы … пятьсот штук норма. … к нашему кремлевскому зятю частенько шастали корреспонденты … Вот приехали к Чурбанову итальянские журналисты. А спустя какое-то время эти макаронники опубликовали большую статью о нашей тринадцатой, о чем, разумеется, мы знать не могли — далековата Италия от Урала. … Но тут итальянскую статью перепечатала одна из наших всесоюзных газет … — А дело в том, — продолжил кум, — что статья называлась „Зона петухов“. И написана была со слов нашего драгоценного Юрия Михалыча Чурбанова. … И — самое страшное — полста экземпляров этой газетенки попали в зону. Конечно — беда! Через час о статье говорила вся зона … Раздаются крики: где этот урод?!»

Возможно, Чурбанов тоже читал.

Если в каком-нибудь провинциальном кафе вы наткнетесь на советскую креманку для мороженого — на длинной эбонитовой ножке, — хватайте. Никто не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть: ее склепал зять Брежнева.

Чурбанова помиловал Ельцин в 1993 году. С ареста в 1987 году он отсидел семь, ему оставалось пять. Хотя в Лефортово считал, что его могут и расстрелять. Юрий Михайлович рассказал об этом в 1997 году в интервью тому же «Труду» — «Меня могли подвести под вышку».

— Нынешний Чурбанов счастливый человек? — спрашивает его журналист Локтев, кто в 1991-м вынужден был исправлять в своем репортаже «зону петухов».

— Вполне. Тяжкие годы позади, у меня хорошая семья, интересная работа, достаток. Да на здоровье не жалуюсь. Что еще нужно человеку?

После освобождения экс-небожитель не потерялся, его взяли президентом совета директоров серьезной строительной фирмы, он нашел новую супругу. Умер в Москве 7 октября 2013 года, в 77 лет, намного пережив Галину Брежневу, скончавшуюся в подмосковной психиатрической больнице в 1998 году.

До сих пор в тринадцатой колонии отбывают бывшие сотрудники органов. Сегодня среди них нет властных, влиятельных, тех, кто носил брюки с лампасами. Лишь один необыкновенный — мятежный, страшный, хороший отец Сергий, возомнивший себя чуть ли не новым православным мессией. Он же бывший мент Коля Романов. Остальные, как говорится, — пехота. Несколько лет назад я прошелся по той «куриной» — привилегированной зоне. Сопровождающий мне говорит: «Женя, что ты здесь забыл? Скучно теперь стало. Вот раньше…»

Евгений Вышенков, «Фонтанка.ру»

* Андрей Караулов признан в РФ иностранным агентом.