Бес из машины: о чем новый роман Алексея Иванова «Невьянская башня»?

Алексей Иванов умеет писать большие исторические романы и то и дело вплетает в свой гиперреалистичный, насыщенный осязаемыми деталями и живыми интонациями текст какое-нибудь фантастическое допущение. В «Невьянской башне» как раз виден типичный, концентрированный Иванов: Урал, крутой поворот большой истории (индустриализация, постройка главных демидовских заводов), сильные характеры, мрачные местные легенды. Из этих легенд очень органично вырастает главный фантастический элемент: на Невьянском заводе появился огненный демон.

В 2018 году Иванов уже опубликовал большой научно-популярный текст, который назывался «Горнозаводская цивилизация». И богатейшая фактура, которую он тогда так тщательно раскопал, просто должна была собраться в исторический роман — благо история Демидовых и их заводов, целого государства в государстве, очень яркая: как говорится, «готовый сюжет». Но, чтобы этот сложный материал ухватить и развернуть в по-настоящему увлекательную историю, нужно быть большим мастером, потому что самые захватывающие местные предания и самая причудливая фактура сами по себе роман не вытянут, нужна мощная идея. Иванов эту идею нашел.

Итак, о чем «Невьянская башня»?

О том, как на Урале стараниями Акинфия Демидова один за другим выросли металлургические заводы и вокруг них начал формироваться новый тип общества. О тайнах изогнутой Невьянской башни, в которой то ли был подвал с узниками в цепях, то ли не было. О тревожной двойной жизни староверов. О сокрушительных страстях, которые бушуют в великих душах. О механике, мастерстве и алхимии.

Зима 1735 года. Акинфий Демидов возвращается на Урал из Москвы. У него за плечами — долгие судебные хлопоты, даже арест. Его обязали внести огромный штраф за неуплату налогов. Начальство в Берг-коллегии сменилось, и нужны новые связи, а значит — нужно без конца давать взятки, как-то изворачиваться. И тут еще беда — императрица Анна Иоанновна прислала войска и эти войска громят скиты старообрядцев. Какое дело заводчику-воротиле до раскольников? А вот какое: они его главная рабочая сила, без них встанут заводы. А значит — нужно укрывать, выкупать, подделывать документы.

По мысли автора, практически всесильный на своих заводах, Демидов не барин-самодур, а разумный делец. Во-первых, он очень чувствителен к тому, что мы бы сейчас назвали подбором персонала. Во-вторых, он утверждает и охраняет закон. Закон не государственный и не церковный, а заводской. Рациональное использование труда и материалов, где человек — часть отлаженного механизма.

Почти в самом начале романа есть замечательная сцена: в роскошной песцовой шубе, под охраной «подручников», Акинфий Демидов мчится по зимней дороге к себе в Невьянск. Вдруг на пути заминка: кто-то не может с ними разъехаться на узкой дороге. Акинфий поднимается из саней с мыслью «Сбить дурака ударом в ухо, чтобы знал своё место!..». Пусть катится в канаву, раз самого Демидова задержал. «Дураком» оказывается мальчишка, который везет готовое железо с завода на пристань, и, стоя перед всемогущим хозяином всей округи в драных обносках, глядя в глаза человеку, который может совершенно безнаказанно убить его на месте за неосторожное слово, мальчишка заявляет: «Я при деле — значит, я главнее!.. Такой закон у нас! Ты и лезь в сугроб!»

И всемогущий хозяин лезет в сугроб, потому что для него горное дело превыше всего.

Но, естественно, у торжества рационального есть оборотная темная сторона. Дело не в том, что на заводах калечатся люди, не в том, что добыча угля и руды истощает горы и меняет их необратимо — XVIII век на дворе, пока не время для этих вопросов. Главный вопрос пока в другом — в том, что завод забирает человека без остатка. Ни мастера, ни разнорабочие, ни сам всесильный Демидов себе не принадлежат. Нет больше божьего закона, нет и человеческого, только строгий распорядок, по которому загружается и опустошается домна. Когда на завод впервые попадает вогул, лесной человек, его реакция показательна. Он называет доменную печь «сильным богом», и он полностью прав. При таком раскладе демон вообще мог остаться метафорой, роману это бы не повредило.

Вообще сверхъестественное в этом тексте проявляется очень плавно, исподволь. Нянька-сирота, сама подросток, качала ребенка, третью ночь без сна, — естественно, у нее начались галлюцинации. Мастер, которого отстранили от дел по старости, в первый же вечер на почетной пенсии полез в печь у себя дома и сгорел заживо — ну, так дело всей жизни человек потерял, столкнулся с ошеломляющей пустотой и не выдержал. Тут очень легко все рационализировать, и не только читателю — герои тоже находят всему трезвое объяснение. Но постепенно слухи, страшные сказки, домыслы проникают в реальность романа, и с этой страшной явью приходится что-то делать.

Иванов замечательно тонко показывает, как работает мышление мастера, изобретателя: тот, кто работает со сложными механизмами, естественно, полагается не только на точный расчет. Важнейшие помощники механика — чутье и воображение. И если чутье и воображение предъявляют механику волшебную саламандру, значит, саламандра имеет право на существование. А раз существует, значит, немедленно будет засунута в доменную печь. Появился на заводе — отлично, заступай на смену. Будь ты огненный демон или черт в ступе, поворачивайся живей, а не то технологический процесс прервется.

Очень легко любоваться мощной стихией: рекой расплавленного металла, слаженной работой сотен людей, симфонией мастерства, которая утверждает торжество человеческого разума. Завод завораживает. Но герои Иванова находят в себе силы отвернуться от этой красоты и задать себе пару проклятых вопросов. Ради чего это все? До каких пределов можно дойти, прежде чем машина перемелет тебя самого и все, что тебе дорого? В том, что перемелет точно, «железны души» не сомневаются. Они точно знают, как работают большие машины, как опасны обузданные демоны стихий. И до определенной степени готовы приносить жертвы. Но они все-таки не идолопоклонники.

Здесь стоит вспомнить о раскольничьей теме в романе. Раскольники, или староверы, — это люди канона и ритуала. Главное для них — жертва и служение, поэтому они идеально встраиваются в рутину завода. Иванов проводит замечательную и абсолютно справедливую параллель между раскольниками на Урале и лютеранами на Западе. «Ora et labora», то есть «молись и работай», — вот главный девиз индустриальной революции. По мысли раскольников (что староверов, что кальвинистов, здесь Запад и Восток совпали), не мистическое озарение приведет в рай, а только труд и жертва, и поэтому надо убиться об работу. И если бы не этот философский поворот в христианском сознании, в промышленности не случилось бы перехода от цехов к мануфактурам и позже к заводам.

Но не все веруют в спасительный труд и жертву. В романе есть голос, утверждающий, что заводы противны природе и уродуют что землю, что человека. Этот голос отвечает за стремление к свободе, и он женский. В суровом романе про мужиков, огонь и металл внезапно есть два очень сильных женских персонажа — раскольничья игуменья Лепестинья и заводчикова полюбовница Невьяна. Они обе — вне привычного закона, вне строгой иерархии, и обе сначала кажутся агентами хаоса, но в конце концов удерживают мир вокруг себя в странном, но прочном балансе. В предпоследней главе, посреди очень динамичного действия, когда все уже куда-то бегут, дерутся, все со звоном и скрежетом клонится к финалу, есть такой философский пассаж, который почти все читатели наверняка по-быстрому пролистнут. А он важен. Вот он:

«Завод был механизмом: он действовал по своим нерушимым законам, по разуму, прямолинейно. Приложили силу — получили работу, ударили — прогнулось, нажали — сдвинулось, если ­где-то прибавилось, то ­где-то убавилось. Любому напору соответствовало такое же сопротивление, любому толчку — такая же отдача. Око за око, как в Ветхом Завете. Награда за жертву, как у язычников.

А Господь словно бы сказал: нет, не так. Мир, который я создал, не машина. Он куда сложнее. Он зиждется не на обмене равного на равное. В нем важнее всего милосердие, когда благо дается человеку не по заслугам. И в нем людям заповедано прощать, когда согрешивших избавляют от кары. А машина не может не воздавать должное, не может не возвращать взятое, она не умеет прощать и быть милосердной. Потому в назидание заводам — всем, не только Невьянскому, — Господь наклонил башню. Он пояснил: нет в мире никакого равновесия, иначе не будет превосходства добра. И священного страха перед победой зла тоже не будет».

И это отклонение от абсолютной симметрии, живая веточка, застрявшая в часовом механизме, придает роману дополнительное измерение, делает его чем-то большим, чем задорное фэнтези про беготню за огненным чертом по старинному чугунному заводу.

Вот только пролог и эпилог можно смело пропускать, потому что они несут на себе следы спешки и немного неестественно «пристегнуты» к живой самородной глыбе основного текста. Это, видимо, редактор очень спешил донести нового Иванова до изголодавшейся публики. Но это в чем-то и правильно, живое не должно быть идеальным.

Елена Нещерет, специально для «Фонтанки.ру»