Дело сшито Лыковым. Чьи слова привели Трабера в тюрьму

Весной 2025 года в ходе крупнейшего обмена пленными с Украиной по формуле «1000 на 1000» в Россию вернулся некто Лыков. Еще будучи в плену, он ярко пооткровенничал с украинским блогером. А возвратившись, стал главным свидетелем обвинения по делу Ильи Трабера.

«Фонтанке» известно: важная часть обвинительной версии против одного из самых закрытых и влиятельных петербургских бизнесменов строится на рассказах человека с длинной тюремной биографией, в которой есть место и фронту, и плену.

По данным «Фонтанки», Игорю Лыкову 60 лет, он родился в Гудермесе, не имеет высшего образования, а в анкете есть сплошные судимости. Сегодня он числится военнослужащим, стрелком. Но сухие сведения мало что объясняют.

В интервью украинскому блогеру Дмитрию Карпенко, данному им уже в плену, Лыков рассказывает о себе куда нагляднее: говорит, что за его спиной четыре ходки и пятая история, которая в итоге привела его на фронт. Он вспоминает кражи, драки, лагеря, избиения и при этом почти каждый раз старается объяснить, что по-настоящему виноватым себя не считает. То его «подставили», то он «оказался крайним», то вообще его, по собственному выражению, «чеченцы воспитали» так, что он «даже жвачку не украл бы».

Это тот случай, когда человек успевает признаться в мордобое, этапах, тюремной биографии и насилии, но при этом всё равно выглядит в собственном рассказе скорее пострадавшим. И именно этот человек становится одним из ключевых носителей информации о том, как, по версии следствия (и его версии), готовилось убийство Петрова.

В уголовном деле есть даже протокол осмотра ролика на YouTube-канале Apostle Dmytro Karpenko, где публикуются беседы с российскими военнопленными. Как и положено, в деле процессуально зафиксирован адрес страницы, дата публикации (2 марта 2025 г.), видео и выделен фрагмент, который, по оценке СКР, представляет доказательный интерес. Но если смотреть полный «метр» этого интервью, становится понятно: история про Трабера — лишь часть большой и довольно хаотичной исповеди.

Сначала Лыков много говорит о Чечне, лагерях и своей жизни. Он вспоминает, как в 1987 году в Ярославле познакомился с Владимиром Даниленко, которого описывает как «смотрящего за бараком», и как по его просьбе участвовал в расправе над оперативником. Якобы Даниленко попросил избить сотрудника колонии, что тот и выполнил.

В 2014 году, то есть 27 лет спустя после событий в Ярославской колонии, Даниленко, по словам Лыкова, нашел его через интернет, сказал, что чувствует вину за инцидент с опером, и пригласил в Москву. Даниленко представился Лыкову человеком из ближайшего окружения Ильи Трабера.

В интервью блогеру Лыков рассказал, что стал одним из водителей в системе координат Трабера. Но почти сразу дал понять, что речь шла не только о машине и маршрутах. По его словам, водители были одновременно и приближенными, и «посыльными», людьми для деликатных поручений.

Лыков несколько раз повторяет, что не хочет возвращаться не потому, что боится, а потому, что ненавидит Россию: за 60 лет она, по его словам, не дала ему повода называть ее Родиной. Он говорит, что хочет остаться «в Украине», сменить имя и доказать «преданность братскому украинскому народу».

Более того, Лыков признается, что контракт на участие в СВО подписал с расчетом оказаться на украинской стороне. В интервью он говорит, что на позициях «сделал то, что должен был сделать для братского народа»: убил трех российских военнослужащих — лейтенанта, сержанта и рядового, которых считает негодяями по отношению к украинцам. После этого, по его словам, он сдался в плен.

Отдельный эпизод — разговор по телефону с сыном, которому ему разрешили позвонить. Лыков просит прощения, говорит, что они, скорее всего, больше не увидятся. А затем добавляет: если сын когда-нибудь пойдет на войну, он сам, если останется в живых, будет воевать уже против него — на украинской стороне. Это звучит не как оговорка и не как эмоциональный срыв, а как вполне продуманная позиция, которую Лыков в интервью повторяет несколько раз.

Все это сотрудники органов, разумеется, видят и знают: интервью приобщено к делу, ролик осмотрен процессуально, часть разговора расшифрована и зафиксирована в материалах. Из почти трехчасовой записи следствие интересует только конкретный фрагмент протяженностью 10 минут 39 секунд.

Здравый смысл и понимание определенных процедур, обязанных последовать за такими откровениями, подсказывает, что, скорее всего, факты его добровольного пленения, а тем более убийства военнослужащих — проверены. И не подтверждены. Что касается его агрессивной антироссийской риторики, то в документах есть указание — он себя оговаривал из чувства самосохранения.

Через два месяца после выхода интервью, в мае 2025 года, Лыкова возвращают на родину по обмену военнопленными. А в феврале 2026 года его допрашивают уже в Москве — в качестве свидетеля по уголовному делу, в рамках которого расследуются обстоятельства убийства Александра Петрова. Следствие интересует конкретный сюжет: отношения с Даниленко, работа у Трабера и история с предполагаемым заказом на устранение Петрова.

В разговоре со следователем Лыков снова начинает с Ярославля 1987 года, говорит о знакомстве с Даниленко и о том, как спустя десятилетия тот вышел с ним на связь уже на воле, об устройстве Лыкова на работу в окружение Трабера.

Важнейший для дела эпизод появляется позже. По словам Лыкова, именно Даниленко предложил ему заняться устранением Александра Петрова. Сам он, по своей версии, от предложения отказался.

Дальше Лыков рассказывает, что Даниленко нашел других людей — двоих выходцев из Дагестана, в беседе он называет их Султаном и Саидом. Лыков утверждает, что по просьбе Даниленко встречал дагестанцев, отвозил их в ресторан «Рибай» (на Казанской), видел, как Даниленко обсуждал с ними сумму вознаграждения — 50 млн рублей, и слышал разговоры о предстоящем убийстве Петрова. Лыков знает не только, как они выглядят, но и их репутацию стрелков.

По сути, показания Лыкова сводят фабулу в одну точку: предполагаемый заказчик, предполагаемый посредник, предполагаемые исполнители и человек из ближнего круга, который говорит, что видел, слышал и понимал, что происходит.

Трудность этой истории не в том, что Лыков рассказывает слишком мало, а в том, что он рассказывает слишком много. Человек одновременно предстает водителем, посыльным, приближенным, случайной жертвой, лагерным старожилом, фронтовиком, который убил трех командиров, и свидетелем предполагаемого заказа на убийство депутата. Такая многослойность сама по себе не отменяет достоверности его слов, но требует осторожного обращения.

Тем не менее следствие не устроено публицистически. Это своего рода производство, и ему нужны Трабер, Даниленко, Петров, Султан, Саид и 50 миллионов рублей. Следствие запрограммировано. Так, например, «Фонтанке» известно, что при начале обысков в загородных домах Трабера сотрудник произносил: «Хранится ли оружие калибра 7,62 мм, из которого совершено убийство Петрова?»

Так что, следствие не ищет в Лыкове цельную фигуру. Ему нужен фрагмент Лыкова — тот, в котором он рассказывает о Петрове, Трабере и Даниленко. Остальное — любовь к Украине, ненависть к России, тюремная философия, разговор с сыном — остается на полях, то есть журналистам и блогерам.

Здесь и сейчас можно лишь констатировать: в основе обвинения по делу против одного из самых-самых петербургских бизнесменов лежит текст Лыкова. И это кажется не менее важным, чем сама фабула обвинения.