«Мы научились копать окопы». Лев Лурье — о том, как жить в нашей стране

Льву Лурье — 75 лет. На творческом вечере в честь этого события российский историк, петербургский краевед, писатель, журналист и основатель Санкт-Петербургской классической гимназии рассказал о себе — а по факту о том, в какой стране мы на самом деле живем. И что с этим делать прямо сейчас.

В девятом классе я совершенно на шару — списав всё, что можно было списать, — поступил в 30-ю математическую школу. И попал в самый сильный класс великого учителя Иосифа Яковлевича Веребейчика. Как-то раз, увидев, как два ученика прямо на уроке играют в шахматы на задней парте, он сломал доску о голову одного из них.

Говорил он за весь урок слов шесть и непрерывно курил сигареты «Друг».

В итоге в своей жизни я учился по-настоящему всего полтора года, в 30-й школе.

Иосиф Яковлевич применял по отношению ко мне сильные педагогические приемы. Разок назвал гнидой. Когда он сказал, что выгоняет меня из школы, папа пошел узнавать, как документы забирать, что делать. И написал по дороге стишок: «Вот иду к тебе Веребейчик, как идет к юдофобу еврейчик».

Это была такая игра. Когда я уже выпустился, он сказал: «С тобой только так и нужно было себя вести».

Я понял то, что не все понимают. Хороший учитель — это строгий учитель. А добрый учитель — это не всегда хорошо. И когда я сам стал учителем, я понимал, что если в классе какой-то шум или дети что-то читают под партами, то это моя вина. Всеми силами, пользуясь всеми кровожадными приемами, оскорбляя детей, топча их ногами и превращая в кровавое мясо, я должен навести в классе порядок. Потому что иначе это не урок. И сами они будут довольны.

Я начал посещать литературный клуб «Дерзание» при Дворце пионеров. Мой единственный художественный рассказ был опубликован в альманахе «Дружба». Читать это произведение не надо, оно очень плохое. Но примечательно не это, а то, что в этом альманахе опубликовано произведение еще одного автора — Сергея Довлатова. И я знаю, что произведение Сергея Довлатова еще хуже, чем мое.

Наш город, в отличие от Одессы, где есть Ланжерон, и Москвы, где у всех уже были отдельные квартиры, был местом, где надо жить в Купчино с родителями до конца жизни. Девушку или приятеля в гости особо не позовешь, выпить нельзя. И поэтому появление первых кофейных аппаратов «Омния» сначала на Малой Садовой улице, а потом в «Сайгоне» сыграло колоссальную роль. Началось то, что поэт Виктор Кривулин называл «великая кофейная революция». В «Сайгоне» проводили время в вечном ожидании, что сейчас придут Евгений Евтушенко с Беллой Ахмадулиной и скажут: «Молодой человек, мы же видим, что вы поэт, почитайте нам, пожалуйста». Ну и человек прочитает свое стихотворение: «Ах ты тело, мое тело, тело цвета белого. Много пило, мало ело, ничего не делало».

Но ни Евтушенко, ни Ахмадулина не приходили.

В 1968 году советские войска пришли на помощь братскому чехословацкому народу и подавили Пражскую весну. Мы с приятелями вернулись с каникул и стали думать, что делать. Стали писать на асфальте: «Брежнев, вон из Чехословакии». Но краски не достали и писали мелом. После дождя надпись исчезала. Поэтому нам приходилось водить туда людей и говорить: «Смотри, здесь кто-то написал „Брежнев, вон из Чехословакии“».

Приближалось столетие Ленина. Я серьезно относился к Владимиру Ильичу. И написал листовку о том, что приближается столетие Владимира Ильича, а его ближайшие друзья расстреляны и не реабилитированы. И что наступило уже время отдать должное Николаю Ивановичу Бухарину, Льву Давидовичу Троцкому, Григорию Евсеевичу Зиновьеву и так далее. С черновиком этой листовки я пошел в клуб «Дерзание», чтобы одолжить рубль на билет на баскетбольный матч, и оставил черновик на подоконнике. Его нашла бдительная уборщица и пошла с ним к директору Дворца пионеров. Руководитель клуба «Дерзание» Алексей Михайлович Адмиральский попытался листовку вырвать, но не получилось. В итоге это стоило ему жизни _{(Адмиральский сделал всё возможное, чтобы личность автора листовки не установили, проверка длилась два года. В 1971 году Алексей Адмиральский был отстранен от руководства клубом «Дерзание», осенью того же года предпринял неудачную попытку самоубийства, а в декабре скончался от двухстороннего воспаления легких. — Прим. ред.).}

Меня начали искать. Моя герлфренд была дочкой заведующего нашей кафедрой на факультете экономической кибернетики, где я тогда учился, Героя Советского Союза Ивана Васильевича Котова. Иван Васильевич был сыном полка, и у него были сложные отношения с советской властью. И он через дочку предупредил меня.

Вместе с моим отцом мы начали готовиться к грядущим неприятностям. Мы тренировали допросы. Друг отца посоветовал мне: напиши роман, и эта листовка должна быть написана мятущимся персонажем. Я начал писать роман. Написал страниц сорок романа: мой мятущийся герой находится в зоне идеологической болтанки, но постепенно, под влиянием подвигов героических строителей БАМа, пересматривает свои взгляды. И когда меня наконец взяли на зачете по динамическому программированию, я с некоторым облегчением пошел с оперативниками в Куйбышевский районный отдел КГБ. И рассказал там про роман. Оперативники поехали к родителям. Родители выдали им роман. Большое значение сыграло то, что моя мама была лечащим врачом большого количества важных людей. И они решили, что на срок всё это не тянет. Меня выгнали из университета и из комсомола — за поступок, недостойный советского студента. Сказали, что я должен повариться в фабричном котле.

Я пошел вариться в фабричный котел на завод полиграфических машин. Там я стал самым худшим фрезеровщиком страны. Я был настолько плох как фрезеровщик, что однажды чуть не убил секретаря Ленинградского обкома товарища Аристова. Горизонтальная фреза отскочила в товарища Аристова, когда он посещал завод. Тогда меня на всякий случай перевели в экономисты гальванического участка. Я завел себе папку, выходил с ней с завода в середине рабочего дня, не показывая пропуск, и говорил: «В Смольный!» И шел в Ботанический сад, где мой приятель, поэт Евгений Вензель, работал садовым рабочим. Женя постоянно поправлял меня, если я употреблял затертые выражения или не там ставил запятую. И, действительно, очень сильно подтянул меня.

Я пошел на курсы экскурсоводов в Музей истории города и начал работать в Петропавловской крепости. Во время подготовки экскурсии надо было шестнадцать раз процитировать Владимира Ильича Ленина. Но когда экскурсию запускали, можно было уже Ленина не цитировать, а, наоборот, рассказывать, что царевича Алексея пытали с помощью чудовищной клизмы с механизмом. То есть мы, экскурсоводы, старались рассказывать интересное. И тетки, которые приезжали из Костромы за колбасой и ходили в Петропавловскую крепость по разнарядке, получили удовольствие. Мы для этих теток честно работали, это есть, собственно говоря, задача просвещения.

А потом мне пытались привязать уголовку и ко мне были приставлены стукачи. А я историей «Народной воли» занимался и мог на глаз отличить стукача от нестукача. И вот однажды я читаю лекцию усталым пэтэушникам после восьмого урока. И организатор лекции Жанна Жук показывает мне жестом, что меня подслушивают. Я смотрю — в аудитории не вижу его. А он стоял за портьерой. И после лекции выходит и говорит, что я совершил грубую идеологическую ошибку, сравнив Пестеля с Наполеоном. И замдиректора Петропавловской крепости Дубовцев, которого выгнали из замполитов училища имени Фрунзе за сталинизм, меня уволил. Он, как только меня увидел, сказал: «Таких, как вы, в восемнадцатом году расстреливали».

И тогда я впервые пошел работать в школу.

Я пошел в школу номер, кажется, 315 преподавать историю. Все мальчики там мечтали быть как минимум фарцовщиками. Надо сказать, что все дети, о которых заботились родители, учились в английских или французских школах. А в той были неухоженные дети. Мои ученики Акулов и Захаров, например, на всех уроках выпиливали рашпилем распятия. Чтобы потом продать или обменять. Когда учитель математики, самый строгий в школе, говорил: «Акулов, к доске», тот вставал со словами: «Советским учителям, чекистским выкормышам ответов не даю».

Такая была школа, не забалуешь. Если рассказываешь так, что не можешь их увлечь, плохо дело. Это впоследствии очень мне помогло.

В середине восьмидесятых я занялся репетиторством, давал уроки по истории. Входил в подпольные бригады репетиторов. И впервые начал зарабатывать довольно много денег. Надо сказать, что лучшая реформа Владимира Владимировича Путина — это введение ЕГЭ. Потому что до ЕГЭ коррупция была невероятная. Я мог подготовить хорошего ученика на четверку всегда, на пятерку чаще всего, но это совершенно не гарантировало, что он с этой пятеркой поступит, например, на юрфак.

Перемены в нашей стране начались с того, что в мае 1985 года, когда Михаил Сергеевич Горбачев приехал на площадь Восстания открывать обелиск «Городу-герою Ленинграду», он вышел из членовоза. И пошел в народ. Такого не видели со времен молодого Сталина. Или Сергея Мироновича Кирова. Говорил он что-то в духе: «Надо больше социализма», и ему отвечали: «Да, Михаил Сергеевич, социализма надо больше». Но главное, что пошел и стал разговаривать. Это было как «Грачи прилетели».

Импульс был дан.

И в 1989 году мы с моими товарищами совершили прорыв: открыли петербургскую классическую гимназию, которая существует и сейчас.

Когда началась избирательная кампания Валентины Матвиенко на выборах в губернаторы Петербурга, мы организовали общество, которое называлось «Петербургская линия». И агитировали голосовать против всех. Тогда это было можно. И так отлично агитировали, что Валентина Ивановна не победила в первом туре, а «кандидат против всех» набрал 12%. В последний день избирательной кампании Валентина Ивановна пожелала с нами встретиться. Агитация уже была запрещена. И вот мы сидим за одним столом в Союзе журналистов. Все задают вопросы Валентине Ивановне или что-то ей говорят. Каждый следующий говорит круче, чем предыдущий. В основном же собрались агрессивные мужчины, которые хотят показать свою гражданскую доблесть. Это журналисты, они могут обидно говорить. И вот я вижу, что глаза Валентины Ивановны наполняются слезами. И мне жалко ее становится. И как-то я, видимо, лицом как-то хлопотнул, и стало понятно, что я соболезную. Говорю, кстати, такие же гадости, что и все.

Заканчивается эта история, и Валентина Ивановна говорит: «Лев Яковлевич, можно вас на минутку? Я хочу вам предложить место на телевидении».

Так я оказался на «Пятом канале».

Я пришел к выводу, что, наверное, везде в мире, но в России прежде всего, нельзя рассчитывать на то, что история или климат создадут тебе условия для того, чтобы быть счастливым. Я не думаю, что мы живем сильно хуже, чем жил Евгений Шварц, Вера Панова или Борис Пастернак или другие замечательные писатели, которые жили и работали во время, которое было гораздо тяжелее, чем наше.

Чрезвычайно важно понять: если ты не можешь на что-то повлиять, ты должен это обползти. Ты должен от этого уйти, спрятаться. В этой жизни мы научились строить себе прекрасные окопы, лазы. Это замечательное качество русского народа.