Шесть лучших научно-популярных новинок лета: уличная жизнь старого Петербурга, история пиццы, книги об аниме, ученых и кабанах

Панкова — зоолог из Окского заповедника, специалистка по поведению диких кабанов. Ее научная задача — следить за тем, как меняется численность и привычки популяции приокских кабанов. Примерно два года назад к диким кабанам, которых сотрудники заповедника видели только издалека или на видео с фотоловушек, прибавились три ручных поросенка, которые не выжили бы без помощи людей. Чтобы отслеживать их развитие и делиться забавными бытовыми ситуациями вокруг поросят, Панкова завела онлайн-дневник под названием «Вепревы дети» и на волне интереса к жизни своих воспитанников выпустила первую книгу «Про кабанов, бобров и выхухолей» — об обитателях заповедника в целом. Книга имела успех у читателей и получила премию «Просветитель».

«Гнездо кабана» же сосредоточено именно на кабанах и глубже раскрывает некоторые особенности работы зоолога в заповеднике. Опыт жизни рядом с тремя уже взрослыми кабанами — Фреей, Руфусом и Фанечкой, преемственность зоологов и кабанов в заповеднике, длинные ряды данных и созерцание природы — вот основные темы книги. Два забавных необязательных факта: первый — в процессе подготовки этой книги к печати трое знакомых с людьми кабанов почувствовали себя достаточно взрослыми и ушли от ученых куда-то вглубь заповедника. Второй — по уголкам страниц бумажной книги бежит забавный анимированный кабан, анимация составлена из рисунков самой Панковой.

Это, с одной стороны, краткая история аниме-индустрии с момента зарождения до наших дней, рассказанная через ключевые события и самые известные работы, а с другой — словарь понятий: короткая статья о «Большой тройке» героических сериалов («Наруто», «One Piece», «Блич») и их влиянии на всю индустрию, рядом определение понятий «каваи» (милый) и «моэ» (влюбленность в персонажа), здесь же — рассуждения о том, как в аниме отражаются катастрофы новейшей истории и большие экономические процессы. Это все подано в формате «вопрос — ответ». Почему в аниме так много больших роботов? Потому что Япония технократична сейчас и пережила катастрофические последствия войны в середине ХХ века. Человеку, отчаявшемуся, подавленному внешней мощью, утратившему надежду, для баланса нужен гигантский робот, в которого можно залезть. Чем больше травма, тем крупнее робот. В этом — один из секретов успеха странного аниме под названием «Евангелион».

Для кого гид? Для широкого внешнего читателя, не заинтересованного во всей этой теме странных азиатских мультиков. Расставит по местам смутно знакомые названия, даст необходимый контекст для первого знакомства с культовыми произведениями, разберет некоторые устойчивые стереотипы и опасения (например, что аниме чересчур агрессивно и все до последнего кадра эротизированно).

«Новое Литературное Обозрение» уже много лет славится не только трудами по литературоведению, истории и антропологии, но и обширной серией об истории и культуре повседневности, то есть таких вещей и явлений, которые встроены в наш быт и обычно не замечаются, просто служат, но, естественно, тоже как-то отражаются в культуре, просто мало кто это рефлексирует. Заслуженно известные соседи этой новой книги о пицце — «История зеркала» Мельшиор-Бонне и «Опасные советские вещи» Архиповой* (*признана в России иностранным агентом). Лука Чезари вспоминает, что писал о неаполитанской пицце Конан Дойл, рассказывает, как по начинкам пиццы можно было понять ситуацию на рынке всей провинции, и выходит к более общему разговору о том, как в целом работает и развивается кулинарная традиция, что такое вообще традиционное блюдо, почему именно пицце повезло стать настолько широко известной и как вообще этот кусок теста с начинкой умудрился настолько глубоко повлиять на всю нашу жизнь.

Животов — журналист конца ХIХ века, которому была интересна жизнь простых горожан. Он изучал эту жизнь принципиально снизу и изнутри. Начинал с анализа — например, выяснял, из какой губернии родом большинство столичных извозчиков. Потом полностью погружался в быт: нанял лошадь и повозку и несколько дней действительно возил людей по городу, обедал в привычных извозчикам местах, вникал в тонкости ценообразования и честно получал тычки в спину, чтоб ехал быстрее. Потом собирал воедино личные впечатления с общими данными и комментировал получившуюся картину порой очень резко. В его рассуждениях, что извозчик — скорее функция, чем гражданин, любой современный сотрудник сферы обслуживания слышит очень знакомые горькие ноты (как книготорговец подтверждаю).

А поскольку книга вышла в «Академиках», которые представляют часть команды «Подписных изданий», увлеченную петербургской стариной, у записок Животова при переиздании появилось еще одно измерение — комментарий Льва Лурье и Веры Гармановой уже по поводу самого Животова и особенностей его времени.

Сара Даниус — литературный критик, законодательница моды и первая женщина на посту секретаря Шведской академии, то есть, по сути, тот человек, который сначала звонил писателям, чтобы сообщить, что они получили Нобелевскую премию, а потом кратко отчитывался перед публикой, почему, к примеру, в этом году нобелиатом стал какой-то африканец, а Мураками опять ничего не дали. И естественно, будучи первой женщиной на этом посту, она постоянно находилась под плотным огнем — была вынуждена изо дня в день доказывать недоброжелателям, что она достаточно компетентна, достаточно умна, достаточно человек для своей должности. «Шелковый собор» — исчерпывающая иллюстрация того, насколько блестяще Даниус с этим грузом ожиданий и оскорблений справлялась. Она была потрясающе хороша в оценке значимости известных людей для мировой культуры, ей было достаточно буквально пары предложений, чтобы доступно объяснить и убедительно доказать, почему именно тот или иной культурный деятель — суперзвезда.

Книга открывается статьями о литературе, а продолжается заметками о моде и фотографии, и на разных темах хорошо раскрывается общий метод Даниус: узнать как можно больше о персонаже статьи и общем культурном явлении, которое этот персонаж представляет, и из лавины фактов о нем выбрать несколько очень броских говорящих деталей и через них дать краткую, но глубокую характеристику. Католические корни и острые углы Баленсиаги. Универсальность поэтического таланта Боба Дилана. Для себя Даниус тоже выбирала один яркий акцент: так, когда она ушла из академии, десятки тысяч людей вышли на улицы с крупными бантами на шеях — как на ее легендарной блузке.

В последние годы литературные обозреватели нашли и заново полюбили старинный термин «готический роман». Уильяма Фолкнера и Фланнери О'Коннор называют представителями американской южной готики, из изначальных готических авторов снова вспомнили и скупают Корелли и Льюиса, переиздали Радклифф, вспомнили барона Олшеври, в очередной раз пересняли «Дракулу» и «Франкенштейна». Но ни Вальтера Скотта, ни Анну Радклиф, ни Мэтью Грегори Льюиса с Мэри Шелли их современники не называли авторами готических романов. Этот термин по отношению к ранней литературе ужасов популяризовала как раз исследовательница Эдит Биркхед в «Повести об ужасе», которая вышла в 1921 году. Получается, эта свежеизданная на русском языке книга — не только исследование авторов, которые писали о пугающем и сверхъестественном еще до Эдгара По и Брэма Стокера, но и отдельный факт истории литературы.

Важно помнить, что к услугам Биркхед была не только свежая травма от Первой мировой войны, но и молодое перспективное направление мысли — психоанализ. Биркхед умело распорядилась доступными инструментами и сделала несколько наблюдений, которые можно считать справедливыми до сих пор. Например, что если дом — проекция разума, то подвал с монстрами — это образ бессознательного. Интересно, что мы в целом до сих пор говорим о литературе ужасов и о страхе в искусстве, в основном используя язык и инструменты, которые оставила Биркхед.