Прибыл спасать: истории врача скорой с бородой, татуировками и мечтой стать супергероем

У этого врача скорой помощи есть несколько способов добраться до пациента: на машине, на вертолёте, через лес на чужом пикапе. Максим совмещает работу в реанимационной бригаде с пирсингом и бодибилдингом, а также охотится за теми вызовами, ради которых когда-то решил стать супергероем. Правда, супергерой трезво оценивает риски — и знает, когда пора уезжать с вызова вместе с мигалками.

Для соцсетей Максим придумал себе ник — Кошкин. Говорит, что помогает на второй работе — в салоне, где он пирсер. Украшать тела клиентов — «подработочка», приносящая доход, сопоставимый с зарплатой на основном месте. В медицине же работать с клиентами ему не нравится: когда приехал в Петербург и в ожидании оформления разрешения на работу с наркотическими препаратами попробовал устроиться в частную скорую, понял: «не моё».

Вообще, в службе экстренной медицинской помощи Максим работает 13 лет. Начинал во Владивостоке: после окончания школы на родине, Камчатке, поступил в медицинский университет, а со студенчества работал в линейной бригаде — сначала санитаром, потом врачом. А когда родители с Камчатки перебрались в Петербург, уехал вслед за ними.

С детства Максим мечтал работать в МЧС, потому что рос на фильмах со Шварценеггером и Сталлоне и на историях о героях Marvel. «В детстве был маленьким и худеньким, но видел себя супергероем — прилетаю и всех спасаю. Потом вытянулся и при росте 190 см весил килограммов 80, в юности ещё и проблемы с сердцем обнаружились, так что стать спасателем МЧС не получилось». Но и врач скорой помощи — чем не супергерой? Правда, до супергероя Максим недотягивал: «Обычный среднестатистический, хоть и высокий, в очках, вообще не спортивного вида. На вызовах, бывало, несознательные пациенты или их родственники считали, что можно надо мной попревосходствовать».

Максим решил, что лучший способ предотвратить конфликт или вообще не допустить его развития — выглядеть так, чтобы с ним не хотелось конфликтовать. И занялся бодибилдингом. «Сначала было тяжело: дисциплина, непривычное питание в больших объёмах, тренажёрный зал, — говорит он. — Но втянулся, теперь тренировка — способ получения эндорфинов: надел наушники, включил музыку, качаешься — как в другой мир попадаешь. В итоге таким вот большим, как сейчас, я стал в году, наверное, в двадцатом. К этому времени уже был на четвёртой стадии пребывания в профессии».

Классификацию он придумал, исходя из собственных настроений и разговоров с коллегами в линейных бригадах. Считает, что некоторые застревают на промежуточной стадии и становятся теми, про кого говорят: «Приехали, наорали, даже не посмотрели и уехали».

Первая стадия, по его теории, — «щас мы вас спасём». Вторая — ощущение рутины и скуки, причём промежуток между этими двумя стадиями небольшой. На ней, по словам Максима, человек осознаёт, что некоторые вызывают скорую, потому что не знают, что в голове есть дырка под названием рот, в неё кладётся таблетка, запивается водой, отверстие захлопывается — и всё проходит. Задумывается: что он здесь делает? Но уже на этой стадии раз в месяц случаются действительно сложные вызовы, где удаётся кого-то спасти.

Максим говорит, что вера во врача скорой помощи — всемогущего спасителя не оставляла его с момента, когда он ещё студентом, подрабатывавшим в скорой санитаром, выехал с опытным фельдшером на роды. И на той самой второй стадии вспоминал об этом:

«Женщина родила мёртвого ребёнка сильно раньше срока: ребёнок синенький, обвитый пуповиной, наглотавшийся вод — случились все осложнения, которые могли быть. И как по учебнику, я увидел, что такое своевременные действия первого номера в бригаде. Моя фельдшер реанимировала новорождённого в течение двух-трёх минут. Он ожил, закричал, сделал первый вдох. Мать — в слёзы, фельдшер — тоже в слёзы, а я — в ступор. Слёз не было, был шок. Когда очухался, вышел за дверь и, как Макконахи в меме, закурил с выпученными глазами. Через пять лет я увидел ребёнка с мамой, он инвалид, мама его обожает. Часто вспоминал этот случай, когда надоедало температуру мерить на вызовах: ну, померяю, раз так надо».

Третья стадия — злость от бесконечных вызовов «на давление» и «на температуру». На ней, по словам Максима, начинаешь воспитывать алкоголиков, которые вызывают скорую будто бы для того, чтобы поглумиться: мол, в понедельник утром нельзя быть пьяным. Признаёт, что на этой стадии его клинило: просился на аварии и ножевые ранения, доказывал, что его работа — спасать, а не «вот это вот всё».

«Это в Питере и в Москве есть деление на неотложную и скорую помощь. Во Владивостоке, где я прошёл первые две стадии и отчасти третью, такого деления нет: и на температурку, и на ДТП выезжает одна и та же бригада», — объясняет Максим.

Он думает, что на четвёртой стадии остановился. Это смирение: «Вот такая у тебя работа, и надо радоваться, когда в обычном песке (банальных вызовах на больную голову и насморк) золотые самородочки попадаются: ситуации, когда можешь помочь сохранить человеку жизнь».

Реанимационную бригаду посылают по большей части на них. В такой бригаде Максим стал работать относительно недавно — четыре года назад, когда окончил ординатуру по анестезиологии и реаниматологии. Хотя и в линейной бригаде такие вызовы случались: «Лет за 10 работы ни разу не приходилось выезжать на анафилактический шок. И вдруг за сутки столкнулся с ним дважды — у взрослого и у маленького ребёнка. Со взрослым никаких проблем: справились, привезли в стационар. А ребёнок… Девочка трёх с половиной лет никогда не принимала антибиотик, после приёма — внезапная реакция. Как тряпочка висела, тельце малиновый цвет приобрело. Мне тогда сильно повезло — со мной была девушка-фельдшер, которая работала в педиатрической академии, детские вены знала наизусть. А я тогда уже взрослому даже в наркоманскую вену без труда попадал, с маленькими детьми не мог и всё тут. Она очень быстро поставила капельницу, ребёнок на глазах стал менять цвет, давление поднялось. Пока нёс к машине, уже болтала, хватала за бороду».

В медицине всё получается благодаря практике. Личный опыт — это про то, что учишься не паниковать, а быстро думать и принимать решения. Теперь это знания плюс умения, а не просто начитанность.

В Петербурге Максим начинал работу с 4-й подстанции ГССМП. Там его и застала пандемия. Кроме того, он работал параллельно в отделении Госпиталя ветеранов, где ввели должность врача-стажёра. В ординатуре Максим ещё учился, а в реанимации уже работал. По шесть чёрных пакетов выкатывали утром, а заведующий отделением говорил: «Поработали. Давайте обороты снижать». Они тоскливо отвечали, что ни при чём, это коронавирус, делают что могут. На следующие сутки Максим возвращался в скорую. Линейные бригады часами стояли в очередях у стационаров — иногда по девять часов: пропускали реанимацию.

В скорой помощи мало мужчин атлетического сложения, да и вообще мужчин мало. Зато много хрупких девушек. Максим может один взять мягкие носилки в две руки и с человеком весом до 60 килограммов спуститься с четвёртого-пятого этажа. Правда, сам считает это приятным бонусом: «Задача скорой помощи — не перенести пациента, а организовать его транспортировку в машину. Я работал, например, с девушкой-фельдшером, которая в полночь могла за считаные минуты найти толпу мужчин, которые нам помогут спустить тучного пациента к машине. На крайний случай можно вызвать МЧС».

Последние полгода врач работает на подстанции в Токсово. Он вернулся в службу через полгода после того, как решил уйти с работы и посмотреть, сможет ли поменять профессию: отпустит или не отпустит? «Но нет, мигалочки вижу и сердце замирает. Говорю себе: наверное, давление везут», — вспоминает Максим. В итоге заскучал и вернулся. Но уже в область — здесь больше ситуаций, в которых он видит себя спасателем.

Ленинградская область огромная, вызов может поступить даже из глухого леса, если у человека есть возможность дозвониться. Однажды подростки на мотоциклах застряли в лесу — один из них упал и сломал ногу за 3-4 километра до асфальта. Кто-то из них залез на берёзу, ловил сигнал и диктовал диспетчеру координаты на одной палочке индикатора сотовой связи. Бригада добралась до ближайшего к ним места с навигатором. Медики думали, стоит ли вызывать экстренные службы с проходимой техникой, чтобы найти пострадавшего: там была настоящая дёрт-трасса с препятствиями и чуть ли не трамплинами.

Ждать подмогу долго, идти — далеко. В деревне нашли мужчину, согласившегося подвезти их на своём пикапе с открытым кузовом. Максим поехал с укладкой, нашёл пострадавшего, обезболил, зашинировал, и вместе они добрались до автомобиля скорой. «На обратном пути через самую большую горку перенесли, чтобы машину облегчить. Для меня это событие было прямо чем-то вроде исполнения детской мечты: чтобы добраться до больного и спасти его, сначала на лодке плывёшь через море, потом на самолёте через горы летишь, а в итоге: „Я прибыл, буду спасать“», — гордо рассказывает врач.

Максиму 35 лет. Вопрос: «Не пора ли понять, что супергероев не бывает, хоть условий для геройства полно?»

«Да нет же, — отвечает он. — В море с акулами не буду нырять, даже чтобы спасти человека. И никого туда не пошлю впереди себя. Я адекватно оцениваю, насколько предполагаемая польза выше предполагаемого риска. Здесь польза была велика, а риска — никакого: просто на внедорожнике проехаться и придумать, как пацана к машине скорой доставить нестандартным способом».

К нестандартным для обычной скорой способам можно отнести и авиацию. Третьей работой Максим называет дежурства в вертолётном центре службы экстренной медицинской помощи «Хели-драйв МЕДСПАС». В составе специализированной бригады он перевозит по воздуху пациентов из районных больниц в Областную клиническую больницу на проспекте Луначарского. «Перевозим тяжёлых пациентов, которым требуется срочная помощь: инсульты, инфаркты, маточное кровотечение. Сравните: добираться из Приозерска до ЛОКБ по земле — 2,5 часа, а по воздуху — 40 минут. Часто слышу, что возим чиновников и депутатов. Ничего подобного, любого дядьку Петровича забираем из области и быстро доставляем в Петербург с контролем жизненно важных функций, в любую минуту готовые предпринять реанимационные меры».

Летом больше всего петербуржцев и жителей области страдают от травм. Вчера буквально вызывали к мотоциклисту. Описание: «разбился, кровь и кишки на капоте, срочно-срочно нужна скорая». Приезжают: мотоцикл лежит в овраге, метрах в сорока от дороги, видно, что дуга полёта была приличной. А мотоциклист с перебинтованной ножкой сидит и покуривает. «Это пассажир улетел? — спрашивает Максим у пилота. — Сам-то как, братан?» Но нет, мотоциклист был один. Как такое возможно? А тот показывает видео с регистратора: едет прямо по трассе, легковой автомобиль — по встречке. Водитель решила повернуть через его полосу и включила поворотник практически одновременно с началом манёвра. Машина оказалась прямо перед мотоциклистом, и он не успел снизить скорость и избежать столкновения. Максим спросил, спасла ли его экипировка и был ли он в защите. Оказалось, был только в шлеме: торопился — захотелось солёной рыбки и поехал к другу. Пьяный? Нет.

У пилота были три рваные раны на голени, без переломов, даже шить ничего не надо. Бригада обработала раны и перевязала пострадавшего, сказала, что надо в больницу, но он отказался — уверял, что хорошо себя чувствует. Подписал отказ.

«Я убеждал, рассказал, что бывает при падениях из своей практики. Однажды бригаду вызвали к человеку, лежавшему под балконами: „Кажется, упал с семнадцатого этажа“. Врачи приехали и увидели молодую нетрезвую девушку. На газоне трава была примята только под ней, ничего не сломано, с виду была цела и невредима. Девушка сказала, что упала с четвёртого этажа, встала и пошла, — вспоминает врач. — Мы остановили, уложили её на щит. Пострадавшую повезли с шейным воротником и мониторингом жизненно важных функций: давления, сердцебиения, дыхания и сознания — всё было в порядке. И в больнице гемодинамика не изменилась, но по результатам обследования выяснилось, что у девушки были многочисленные внутренние кровотечения и внутрисуставные переломы».

Ожидая врача, пациенты, особенно пожилые, иногда напрягаются при виде Максима, особенно если он начинает их воспитывать. За все 13 лет в службе ему раза три-четыре что-то говорили осуждающее, и это, как правило, были люди нетрезвые и асоциальные. Один раз он столкнулся с пожилой парой, когда у него ещё стояли туннели в ушах. Они позвонили в скорую и сообщили об ударе током в 3:00 ночи. Бригада запрыгнула в машину и буквально прилетела на адрес. Мужчина то ли потрогал пальцем штекер, вытащенный из розетки, то ли лизнул его — «щипнуло» остаточным напряжением. Максим спросил: «Уважаемые старички, ну вам сколько лет? Неужели не знаете, что такое удар током? Откуда вот такая вот у вас несознательность гражданская?» Тут-то его серёжкам и татуировкам досталось. Но к этому моменту бригада уже обследовала пострадавшего и благополучно собралась на выход.

Тут, конечно, можно было эксцессов не ждать. И вообще, с внешностью Максима профессия врача скорой помощи, можно сказать, нерискованная. Правда, в наркоманском притоне или в пьяной компании, куда нередко выезжают бригады, ни татуировки, ни бандана, ни мощные бицепсы не срабатывают. Всё равно приходится действовать с опаской — любому может прилететь.

Поэтому Максим учит молодёжь при малейшем повышении голоса кого-то из встречающих на вызове разворачиваться и уходить. И советует говорить: «Я выхожу с вызова, считаю ситуацию опасной, и вернёмся только с полицией». Уверяет, что обычно это отрезвляет присутствующих, и всё дальше идёт тихо-мирно. Но в любом случае надо в подозрительной квартире обеспечивать себе пути отхода.

«У человека в наркотическом опьянении критика к себе отсутствует напрочь. И неважно, кто перед ним, девушка или здоровый мужик вроде меня. В Петербурге как-то один товарищ под воздействием дизайнерских наркотиков будто бы потерял сознание — так его жене показалось. Она и вызвала скорую. Подошли к нему, за плечико потрепали, он вскочил резко и начал меня душить. У него рост — мне по шею, тщедушный, а за шею схватил так, что думал: кадык сломает просто движением пальцев. У меня с одной стороны его жена с маленьким ребёнком на руках, с другой — девочка-фельдшер, не развернёшься. Отбился я, в общем, мы быстро ушли. Водителю говорю: давай стартуем отсюда». В этот момент оживший пациент выбежал вслед за нами, начал дёргать двери машины, орать и пинать её. Максим написал заявление в полицию, но ответа не получил.

Напомним, сотрудники скорой помощи уже отчаялись в ожидании внесения изменений в Уголовный кодекс РФ, предусматривающих наказание за нападение на медицинских работников, в частности на работников скорой помощи при исполнении ими служебных обязанностей.