«Ты этого хотел, мой принц?» Петербургу покажут немецкую классику с пророчеством

В Петербург приезжает один из лучших спектаклей современной России — «Принц Гомбургский» независимого Никитинского театра из Воронежа. Ярко-театральную и неожиданно сегодняшнюю интерпретацию романтической пьесы начала XIX века, предложенную столичным режиссером Лизой Бондарь, покажут на большой сцене Театра на Фонтанке 2 декабря.

Про пьесу Клейста

«Принц Гомбургский» — одно предсмертное произведение немецкого романтика Генриха фон Клейста, оставившего этот мир в 34-летнем возрасте. После него было написано еще эссе «О театре марионеток» (запомним это). Подробностям его смерти посвящены тома, к месту его гибели на берегу живописного Ванзее на окраине Берлина до сих совершаются паломничества.

Будучи одним из самых талантливых в своем поколении, он, как водится, «поспешил родиться» и получил от современников достаточно оскорбительных эпитетов, чтобы считать себя изгоем, которому нет места не только в обществе, но и жизни. Его герои казались слишком сложными и парадоксальными, проявляли чересчур много психологических нюансов, чтобы отвечать героическому эталону, столь важному для немцев, которым уже мерещилась единая и сильная страна. Клейста не стало в 1811 году. А вот своему герою, наследному гессенскому принцу, он вдруг — и опять-таки вопреки романтической и элементарной драматургической логике — решил жизнь сохранить, и остается только гадать почему.

Сюжет пьесы, если без деталей, укладывается в одно предложение: во время знаменитого сражения со шведами при Фербеллине, 28 июня 1675 года, юный принц, поглощенный любовными грезами, не расслышал приказа не начинать наступления до особого распоряжения, бросился в атаку, одержал победу, но тем не менее был приговорен курфюрстом Фридрихом Вильгельмом к смерти за нарушение воинской дисциплины, а в последний момент помилован.

Однако в деталях-то всё и дело. Потому что принц за время действия пьесы успевает опуститься до животного страха смерти, отказаться от невесты в надежде на прощение, а потом внезапно ощутить свою смерть залогом будущего величия своей страны и с поднятой головой отправиться на казнь. Так себе романтический герой, как видите: то от страха рыдает, то закону присягает, а тут еще и власть оказывается неправдоподобно великодушной. И кому какое дело, что эти метания человеческой души Клейст описал практически по-чеховски — подробно и противоречиво.

Про реального принца Фридриха II Гессен-Гомбургского

Впрочем, вполне возможно, что помилование принца в пьесе прописано Клейстом не из-за предчувствия необходимости сильной власти для сильной Германии, а как дань историческому факту. Дело в том, что реальный принц Гомбургский не просто не был казнен, а стал, что называется, героем нации. Его победа при Фербеллине оказалась началом двухсотлетнего процесса объединения немецких земель в империю, завершенного железным канцлером Бисмарком. А дата этой победы отмечалась как национальный праздник вплоть до начала Первой мировой.

У Клейста принц — желторотый юнец, «шалость с синими глазами», как нежно называет его невеста, принцесса Наталья. На самом деле, ему к моменту исторического боя было 43 года, он не имел ноги, но умудрился пережить трех жен, родить 15 детей и в возрасте почти 75 лет умереть от воспаления легких. Ну и невозможно не упомянуть, что один из его внуков, принц Людвиг Иоанн Вильгельм Гессен-Гомбургский едва не женился на будущей русской императрице Елизавете Петровне — он даже прибыл для этого в Россию, но тут Петр I скончался, и отношение к германским князьям весьма резко поменялось.

Жерар Филип, Август Диль и другие

В наших широтах «Принца Гомбургского» почти не ставили, даже в переводе Пастернака текст воспринимался весьма тяжеловесным, а еще не очень понятно было, что делать с милитаристским пафосом на фоне пацифисткой риторики. А вот в Европе существовало несколько прямо-таки легендарных спектаклей. В 1952 году в центре еще не до конца оправившейся от войны Европы — во французском Авиньоне — в спектакле Жана Вилара (и с ним же в роли курфюрста) лучезарный 30-летний Жерар Филип, которого критики к тому времени уже окрестили «самураем весны», готов был умереть за эту весну, и его несокрушимая жажда жизни становились единственным воспринимаемым месседжем.

Совсем иной спектакль вышел два десятилетия спустя, в 1972-м в постановке живого классика немецкого театра Петера Штайна: его принц Гомбургский в исполнении Бруно Ганца — великого немецкого актера, имевшего в послужном списке роли ангела и Гитлера, — был человеком, устроенным слишком тонко для грубых игр этого мира, он умирал, не дожив до помилования, от разрыва сердца.

А спустя еще сорок лет на другом крупнейшем европейском фестивале — Зальцбургском — в этой роли на сцену вышел Август Диль (который после появления недавней версии «Мастера и Маргариты» стал нам практически родным, до такой степени он вписался в компанию отечественных кумиров). В спектакле Андреа Брет 2012 года Диль играл вполне узнаваемую метаморфозу: из молодого неформала, практически хулигана, он превращался в сильного и убежденного противника для власти самовлюбленных интриганов. Социально-заостренный сюжет полюбился австрийской публике настолько, что, вопреки традиции, этот «Принц Гомбургский» был принят в репертуар главной драматической сцены страны — Бургтеатра.

Про спектакль Никитинского театра

Никитинский театр сам по себе — команда из неподдающихся во главе с четой Алексеевых, Борисом (актером и худруком) и Ириной (директором). Пять лет назад театр оказался буквально на улице, получив соответствующее уведомление от местного арендодателя «без объяснения причин», но выстоял — нашел другое помещение, где не было ничего, кроме бетонных стен, превратил его в театр собственными руками и выпускает спектакли, на которые публика готова приезжать из столицы, трясясь в поезде семь часов в один конец (самолеты, по понятным причинам, в черноземную зону нынче не летают). «Принц Гомбургский» — один из таких спектаклей.

Решение, которое предложили режиссер Лиза Бондарь и драматург Александр Плотников, подвергший пьесу ощутимой корректуре-адаптации, сократив вполовину и дописав финальный монолог для одной из героинь, весьма неожиданно в современном контексте и вовсе не похоже на предыдущие версии.

Пространство для игры превращено в площадной театр: пустые дощатые подмостки, а вдали — белый портал-портик с колоннами по краям. Иногда между ними возникают холсты-задники, действующие как тантамарески в фотостудиях: герои заходят за холст, вставляют головы в отверстия — и вот уже перед нами бравые вояки на лихих скакунах с саблями наголо. Холсты скручены в рулоны и легко сменяют один другой: утреннее туманное поле, еще пустое, роскошная зала etc. Но во второй части спектакля, который продолжается два часа без антракта, холсты исчезают, и на героев и на зал глядит черная бездна, готовая поглотить любого (художник — Алексей Лобанов).

Актеры наряжены в мундиры ярких цветов. Принца в форме ярко-синего оттенка играет Михаил Гостев, актер с внешностью русского Иванушки из сказок, не желающего взрослеть баловня судьбы. Он существует в сонном блаженстве наяву и становится объектом шутки высокопоставленной компании во главе с курфюрстом, но ему, как и следовало ожидать, везет: сорвав, как ему кажется, во сне перчатку с руки племянницы курфюрстины, он обретает невесту, принцессу Наталью Оранскую (Татьяна Солошенко). Пасторально-танцевальное простодушие этих забав делает и героев похожими на фарфоровых куколок, тем более что лица их изрядно набелены. Вот только черные круги вокруг глаз слегка смущают.

И с началом боя ничего, по сути, не меняется. Война для героев — это такая игра. И для боя придумана исчерпывающая мизансцена: принц последовательно укладывает расставленных по авансцене деревянных солдатиков в общий выдвижной ящик-гроб, братскую могилу, а потом на вопрос Натальи, как всё прошло, беспечно отмахивается: «А, победил!» И дает подружке подержать меч, а он вдруг со стуком обрушивается на сцену, потому что он — не игрушечный.

Игра для принца заканчивается резко, как только перестает работать формула «смерть — это то, что бывает с другими». Съежившийся на авансцене слева, он уже не триумфатор, а узник застенков — выглядит так, как и должен выглядеть нарушитель закона после первого допроса: одна нога волочится по полу, лицо в кровавых подтеках, в носу окровавленный тампон. Убеждая сердобольного приятеля графа фон Гогенцоллерна (Кирилл Пчелинцев), что ему вот-вот вернут шпагу, потому что курфюрст же — практически отец родной, принц выглядит уже не ребенком, а тихо помешанным с лихорадочным блеском в глазах. «Ты только что с военного допроса и полон веры?» — изумляется граф. Но вера стремительно сдает позиции перед лицом очевидности: гроб уже готов, приговор подписан. А с ней уходит и спасительное в данном случае безумие. Остается только тотальный страх смерти, от которого тело бьет мелкой дрожью и слезы неуправляемо льются из глаз.

От «куколок» не остается и следа. С героев словно бы осыпается эмаль, открывая дорогу неприглядной физиологии. Тело Натальи, от которой принц отказывается, пытаясь вымолить прощение у курфюрста, словно бы сводит судорогой, руки скрючиваются, как у дряхлой старухи, взгляд перестает концентрироваться. В то же время у Лизы Бондарь не бывает ничего случайного, так что происходящее с героями местами походит на пляску святого Витта, но хореографически выверенную. При этом курфюрст Фридрих Вильгельм (играет сам Борис Алексеев), до поры носящий маску мудрого правителя, оборачивается блестящим манипулятором. Собственно, вся вторая часть — это разыгранная как по нотам партия курфюрста, в которой даже бунт военных предводителей в конце концов складывается в его пользу. И эту партию Алексеев в образе курфюрста разыгрывает так непредсказуемо-интригующе и с таким королевским изяществом, что виртуозный обман доставляет эстетическое (и даже эстетское) наслаждение.

А верят Фридриху Вильгельму в итоге и благородный полковник Коттвиц — Андрей Клочков, и осторожный, вдумчивый фельдмаршал Дерфлинг — Александр Габура, и несчастный принц, в голове которого ужасная смерть меняется на заманчивое «бессмертие», а война и ее закон получают эпитет «святых» и отождествляются со свободной и сильной Германией. И только Наталья не сливается со всеми в гражданственном экстазе. Для нее написан новый финал, пророчество немецкой Кассандры о судьбе родины на пять веков вперед — с цифрами (скажем, про полторы тонны сброшенных на Германию бомб) и фактами. Они возникают в крике-плаче героини незаметно, как 25-й кадр, а лейтмотивом тут звучит обращение: «Ты этого хотел, мой принц?» Для такого финала Леша Лобанов придумал мощный сценографический трюк. Доски пола вдруг в нескольких местах поднимаются веером — сцена словно вздымается от взрывов, — а потом одновременно, резко и с оглушительным грохотом падают вниз.

И теперь становится понятен смысл черных кругов на лицах-масках — это пустые глазницы мертвецов, явившихся жутковатыми куколками в руках невидимого кукловода с предостережением потомкам.