Вся сила любви — в гемоглобине: куртуазный Дракула покоряет парижский бомонд в версии Люка Бессона

Решивший экранизировать знаменитый готический роман Брэма Стокера «Дракула» Люк Бессон внес ряд забавных изменений в сюжет, в отличие от своего предшественника Фрэнсиса Форда Копполы, который в 1992 году отнесся к первоисточнику с гораздо большим уважением. Новая французская интерпретация представляет героя не безжалостным исчадьем ада, а эдаким кровососущим Ромео, ставшим жертвой своей единственной любви.

Если картина Копполы, следующая духу и букве романа, имеет все основания называться «Дракула Брэма Стокера», то бессоновский фильм с первых же кадров назойливо начинает оправдывать подзаголовок «История любви» из оригинального названия. В эротичном прологе, который длится минуты три, режиссер старается, чтобы до самого эмоционально тупого зрителя дошло, как выглядит настоящая, верная, вечная любовь до гроба и после гроба. После титра «1480, Румыния» на экране предстают идиллические отношения возлюбленной пары в ночнушках: герои сливаются в любовном экстазе, возятся между простынями, прыгают по огромной кровати, шутливо обмазывают друг друга тортом, дерутся на подушках, так что перья летят по их позолоченным хоромам.

Вскоре молодого супруга по имени Влад (Калеб Лэндри Джонс) отрывают от его ненаглядной Елизаветы (Зои Блю), поскольку ему нужно идти на войну, ведь возглавляемое им королевство — последний оплот борьбы против мусульман. Жена тщетно пытается возражать, наивно апеллируя к сакральным аргументам: «Нужна ли эта война? Разве мы не можем жить в мире, как того хочет Бог?»

В фильме вообще много такой бытовой теологии, с помощью которой Бессон пытается выстроить сложные и неоднозначные отношения героя с Богом. На Господа князь Валахии Влад смертельно обижается после того, как единственная любовь всей его жизни погибает, убегая от мусульманских захватчиков. Конная погоня в зимнем пейзаже, усеянном медвежьими капканами, в один из которых попадает бедняжка Елизавета, получилась действительно зрелищной, но в остальном спецэффекты оставляют желать лучшего. Так, в замке Дракулы прислуживают нелепые горгульи, на которых, видимо, решили сэкономить, поэтому по уровню визуальных эффектов они недалеко ушли от чертей из фильма «Вий» 1967 года.

Безутешный вдовец Влад быстро находит виноватого — кардинала, который плохо молился о том, чтобы Бог уберег Елизавету, и убивает его прямо у алтаря, после чего статуя Христа исходит кровавыми слезами, а воевода Влад встает на путь дракулизации. Принципиальная богоборческая позиция Дракулы в основном обсуждается с безымянным священником, который выполняет функции отсутствующего в фильме профессионального охотника на вампиров профессора Ван Хельсинга.

На играющего священника Кристофа Вальца всегда приятно посмотреть, но тут он выглядит как бледноватый раствор доктора Шульца из «Джанго освобожденного». Этому остроумному актеру явно скучно бубнить банальные проповеди такого типа: «Если бог может даровать жизнь, то может даровать и смерть, но может отказать в смерти в случае тяжкого греха или богохульства. Тогда грешник будет наказан и обречен вечно скитаться по земле, но что еще более любопытно, Бог может простить грешника, если тот искренне перед ним раскается».

По сути «Дракула» Бессона, конечно, никакой не вампирский хоррор и даже не психологический триллер, а типичная мелодрама, где герою отчего-то втемяшилось в голову, что его покойная жена непременно должна рано или поздно перевоплотиться, причем в точно такой же физической оболочке. Логика его рассуждений примерно такова: «Чистые души могут реинкарнироваться, а моя жена излучала невероятную чистоту».

Эти соображения Дракула излагает одному из немногих стокеровских персонажей, оставшихся в фильме не переименованным, — молодому нотариусу Харкеру (Эвен Абид), жениху Мины, в которую перевоплотилась жена Дракулы. Харкер, зависший в замке Дракулы (поначалу в буквальном смысле — подвешенный вниз головой на цепях), становится свидетелем нескольких красочных флэшбеков из странствий Дракулы. В них самым сомнительным новшеством Бессона представляются изобретенные Дракулой волшебные духи, притягивающие к нему решительно всех женщин. В поисках наилучшего рецепта духов герой объезжает несколько живописных ориентальных локаций (Багдад, Индия, Флоренция), а потом с фатоватым видом обнюхивает фиолетовое соцветие посредине французского лавандового поля.

Но это, как говорится, цветочки. Ягодки начинаются при французском королевском дворе в Версале, где герой решает остановить свое турне в поисках реинкарнации Елизаветы. Почему именно тут должна объявиться его жена, Дракула объясняет несколько витиевато, приплетая внутреннюю политику очередного Людовика, хотя понятно, что перенос действия из Лондона в Париж объясняется всего-навсего французским продакшеном. В Версале Дракула впервые опробует свою эссенцию. Когда он игриво трясет флакончиком и наносит несколько капель на свою лилейную шейку, все дамочки оборачиваются на него с глупым хихиканьем, а потом пускаются в групповой танец под гусарским взглядом героя, который в своей нарядной бальной ипостаси выглядит крайне комично и делается похож на какого-то поручика Ржевского.

Версальская сцена напоминает не то танцевальный пушкинский байопик «Пророк», не то Марлезонский балет из мюзикла Георгия Юнгвальд-Хилькевича «Д’Артаньян и три мушкетера». Но там было понятно, почему танцы так затянулись (королева ждет, пока подвезут подвески), а зачем Бессон невыносимо долго демонстрирует эти монотонные групповые притоптывания на месте, объяснить сложнее. И совсем уж непристойная, богохульная хореографическая композиция разворачивается в женском монастыре, обитательницы которого тоже не в силах устоять перед вампирским парфюмом и укладываются вокруг Дракулы в пирамиду, жадно протягивая к нему руки и услужливо подставляя шеи.

Впрочем, несмотря на всю эту срамоту, можно считать, что изобретенные Дракулой духи с феромонами в каком-то смысле компенсируют слабоватую химию между центральными исполнителями. Дебютантка Зои Блю слишком уж лезет из кожи вон, доказывая, что из нее получится драматическая актриса, а томный Калеб Лэндри Джонс органично смотрелся бы в массовке «Сумерек», но леденящего ужаса этот Дракула совсем не внушает, особенно в виде 30-летнего аристократа в жабо. Ненамного страшнее выглядит и его старческая ипостась, где грим и седой шиньон беззастенчиво позаимствованы прямиком из фильма Копполы — как и собственно любовная история длиной в 400 лет, отсутствующая в книге Стокера с ее мужественной, чуждой сентиментальности интонацией.

Лидия Маслова, специально для «Фонтанки.ру»