Творец «Франкенштейна» выходит из тени: впервые на русском издан последний роман Мэри Шелли «Фолкнер»

Мэри Шелли, писательница эпохи романтизма, очень долго оставалась для русскоязычных читателей автором одного романа — «Франкенштейн, или Современный Прометей». Да и на родине о других ее текстах говорили и писали до недавнего времени гораздо меньше, чем об ослепительном дебюте. И только этой осенью на русском языке в совместной серии «Подписных изданий» и «Яндекс.Книг» вышел в переводе Юлии Змеевой ее последний роман — «Фолкнер».

Их очень удобно сравнивать — первый и последний, начало и конец, они как бы создают рамку, внутри которой должна оказаться писательница Шелли, бабушка научной фантастики, жена поэта и дочь философов, во всей полноте ее творческого пути.

Первый роман — гигантский, просторный, о глобальной этической проблеме. Последний — камерный, история одной непростой семьи.

Место и время действия «Фолкнера» — условное «сейчас», примерно 1820-е и 1830-е годы, учитывая, что от начала до развязки прошло тринадцать лет. Единственная более-менее точная дата — война в Греции за независимость. Один из главных героев повторит путь Байрона и отправится воевать за свободу греков, правда, останется жив.

Название «Фолкнер» — тонкая игра. Это фамилия и главной героини романа, Элизабет Фолкнер, и ее приемного отца, Руперта Фолкнера. Имя несчастливое, запятнанное преступлением, которое Руперт Фолкнер совершил в юности. В начале Руперт несет свою фамилию как знак проклятия, как подтверждение вины. Но потом его приемная дочь Элизабет подрастает и отказывается от фамилии своих настоящих родителей, чтобы быть Фолкнер и никем более, потому что ей важен именно приемный отец и его история.

«Фолкнер» — это роман воспитания с большой аркой искупления вины: пока Руперт растит маленькую Элизабет, они развиваются параллельно. Она познает мир, а он проходит мучительный путь исправления. Фолкнер в начале — беглый преступник и неудавшийся самоубийца. Фолкнер в конце — два хороших человека, отец и дочь, которые с достоинством вышли из очень запутанной ситуации и нашли счастье. Из груза вины, из проклятого слова их фамилия превратилась в знамя триумфа.

Долгое время было принято считать, что она всю жизнь находилась в тени своего гениального мужа, Перси Биши Шелли. Что «Франкенштейн» стоит выше всего остального ее творчества потому, что там Перси в соавторах, и после его гибели, без него, она больше никогда не поднялась на ту высоту, которой они однажды достигли вместе. Точнее, репутация Шелли-писательницы сделала пару крутых поворотов: при жизни ее не принижали, она была состоявшимся, востребованным автором и смогла вырастить сына практически полностью на писательские гонорары. Сын окончил Тринити-колледж (это, между прочим, было недешево).

Но потом заработала легенда, созданная ею самой: «Перси Биши Шелли — гений, погибший в цвете лет». Тщательно собранные ею работы мужа постепенно затмили ее собственные — все, кроме «Франкенштейна»: его особо не забывали, но «переоформили» как соавторскую с Перси вещь. Так что в 1945 году издатель ее писем Фредерик Джонс умудрился даже призвать читателей «не судить эти письма по важности работ самой писательницы, ведь она в первую очередь жена гениального поэта Шелли».

И работы «в первую очередь жены» были переоткрыты и заново оценены по достоинству только примерно к 1980-м годам, когда феминистское литературоведение оформилось как научное направление. Тут же к легенде о гениальном поэте Шелли присоединилась вторая, черная: мол, был тем еще распутником, не дал необычайному таланту жены раскрыться, задушил ее в своей тени, подлец.

Между тем этот нежный цветок нужно было еще постараться задушить.

Ее мать, Мэри Уолстонкрафт, была философом и политической активисткой. Написала скандальный, умный, дерзкий трактат «Права женщин», вела жизнь настолько свободную, насколько могла себе позволить: жила во Франции, в самом сердце революции сошлась с авантюристом из Америки, родила от него дочь Фанни. Второй (вернее, первый законный) муж Мэри Уолстонкрафт, Уильям Годвин, вообще игнорировал мнения света и указания блюстителей морали: он и сам был радикальным философом, и опасная, думающая и пишущая женщина его не пугала. Когда Мэри Уолстонкрафт умерла вскоре после рождения второй дочери, мистер Годвин издал очень нежные и восторженные мемуары о ней.

Мэри Уолстонкрафт Годвин, будущая писательница Мэри Шелли, росла с мыслью, что ее мать была великим человеком. А еще девочка получила неприлично блестящее образование, потому что у философа и издателя Уильяма Годвина в доме могло быть мало еды, но на знаниях он не экономил никогда.

Философ Годвин был анархистом и проповедовал, что каждый человек, в том числе женщина, волен распоряжаться своим сердцем и телом совершенно свободно. Когда его шестнадцатилетняя дочь сбежала с его двадцатидвухлетним учеником, он, конечно, был огорчен, но не шокирован. Будь ты каким угодно вовлеченным и понимающим родителем (Годвин был), твои дети, как говорится, найдут, что отнести к терапевту.

Есть версия, что Мэри не ладила с мачехой, и поэтому сбежала, однако в историю Золушки не укладывается то, что сводную сестру Клэр, дочь этой самой мачехи, Мэри с Перси тогда взяли с собой, да и потом эти трое дружили всю жизнь.

В общем, Мэри сбежала с любовником, который на тот момент уже был почти три года как женат. Ее отец — радикальный философ, ее мать — анархистка и феминистка, она сама — неуправляемое скандальное чудовище.

Деньги на дорогу у бунтующих детей быстро кончились. Они вернулись в Англию, издали отчет о путешествии и подзаработали на этом — немного, но достаточно для того, чтобы жить отдельно от родителей. Так началась карьера Мэри Шелли (тогда еще Годвин) как коммерческого автора.

Через три года она окончательно становится взрослой — когда пишет «Франкенштейна» и одновременно теряет свою первую дочку. Девочка родилась недоношенной.

«Франкенштейна» можно читать как наложение романтической трагедии на личную. Мэри «из себя» пишет Виктора, родителя-катастрофу, испуганного и растерянного интеллектуала, который не готов к ответственности. Но одновременно и Адам, чудовище, — это тоже Мэри, дикарка, бунтарка, угроза обществу, которая убила мать своим рождением, а своей любовью к Перси разрушила его законный брак.

Исследователи в принципе привыкли считать, что практически все романы Мэри Шелли биографичны. И действительно, в жизни и в текстах у нее совпадает многое: череда потерь, разрушения, общее ощущение постоянной угрозы. Только у одного из семи ее больших романов хороший конец. У «Фолкнера».

«Франкенштейна» пишет девятнадцатилетняя девочка-бунтарка и сперва публикует анонимно. Только что закончились наполеоновские войны, мир взбудоражен, в Англии главные — аристократы, на дворе эпоха романтизма, расцвет эры готических романов. «Фолкнера» пишет сорокалетняя вдова великого поэта, признанная писательница, достойная мать почти взрослого сына. В Англии изменились законы и наступила эра буржуазии в политике и реализма — в литературе.

Некоторые исследователи говорят, что в двух последних романах Шелли, «Лодоре» и «Фолкнере», не осталось ничего от юной бунтовщицы Мэри, в ее творчестве наступил консервативный поворот. Выросла, предала идеалы, испортилась.

Как бы не так: «Фолкнер» — на первый взгляд действительно респектабельный роман о чисто женских добродетелях вроде чуткости, любви и прощения. Но в его темных углах таятся довольно радикальные мысли: «Живой человек дороже символа веры», например. И еще одна, совершенно крамольная: женщина не просто равна мужчине — без женщины нормальное развитие и сама жизнь мужчины попросту невозможны. ХIХ век, первая половина. Женщинам все еще нельзя получать высшее образование, путешествовать без сопровождения, единолично управлять имуществом, принимать участие в политике. Шелли в одиночку растит сына и пишет роман о том, как прелестная сиротка спасла жизнь и честь сурового офицера, ветерана Ост-Индской компании.

Вообще судьба главной героини романа, Элизабет Фолкнер, полностью построена на личном опыте Мэри, на одном из самых черных периодов ее жизни. В романе у малышки Элизабет отец умирает от чахотки, а следом за ним мать — от горя и переутомления. Семья отца девочки его изгнала, поэтому мать Элизабет перед смертью пишет письмо подруге, заклиная не отдавать дитя высокомерному и жестокому деду и его родне.

Тем временем в реальной жизни, когда Перси Шелли утонул, Мэри, уже несколько лет как его законная жена, попросила у свекра денег на содержание Перси Шелли-младшего. Свекр ответил, что денег он не даст, разве что Мэри привезет ребенка ему на воспитание и навсегда от него откажется. А если она решит воспитывать сына сама, то у Перси вообще-то есть нормальные дети от законной жены, а этот мальчик никому не нужен. Так что в реальности романа героиня вообще отказывается от мысли выйти на связь с родителями мужа — автор знает за нее, чем это кончится.

«Со жгучим недовольством говорил он об эгоизме, жестокосердии и пренебрежении благополучием детей со стороны кровной родни, столь характерных для английских благородных семей, чьи отпрыски каким-либо образом проявили непокорность родительской воле. Он свирепел, рассказывая о недостойном обращении, которому подверглась ее [Элизабет] мать, и о варварском предложении отцовских родственников разлучить ее с единственным ребенком», — пишет Шелли, принципиально не от своего лица. Это негодование героя романа, не вполне автора. Автор — почтенная, миролюбивая вдова, она занята в это время другим — яростной перепиской с издателем, который решил вырезать из поэмы ее гениального покойного супруга явно атеистический пассаж.

Эта двойственность, постоянная расщепленность — главная фишка Мэри Шелли и в творчестве, и в жизни. Она была мягкой, тихой, благотворительницей по натуре. Нежным другом, очень теплым человеком. Байрон, Хогг, остальные друзья семьи, когда что-нибудь о ней (о них обоих с мужем) писали, отмечали в первую очередь это, чтобы никто не добрался до ее (их) крамольных высказываний. В результате потомкам стало казаться, что Мэри была скромной музой трагического гения романтизма.

Мягкость писательницы никогда не равнялась покорности, и героини Шелли — не красивые куклы. В частности, сиротка-ангел Элизабет Фолкнер — далеко не овечка по натуре. Когда приходит время действовать, Элизабет абсолютно несгибаема. В результате ее приемный отец Руперт Фолкнер и ее возлюбленный Джерард Невилл покорно движутся на ее орбите, пока она принимает значимые решения. Что это за решения? О, это деятельное движение к примирению. Фолкнер по молодости совершил непоправимую глупость; эта глупость — по жестокой случайности — исковеркала жизнь Невиллу. По всем законам они должны сойтись, решить эту проблему по-мужски, и в процессе один из них непременно трагически погибнет.

Но нет — Элизабет решает эту невыполнимую задачу, все меняются к лучшему, примирение, счастливый конец. Мир спасает деятельная любовь. Вернее, не только она.

Второй камень в основании всеобщего счастья — безусловное уважение к женщинам. Герои-мужчины в романе очень, очень нетипичны для своего времени: они способны не просто любить, нет, они принимают героинь как равных и даже — немыслимо — порой ставят их интересы и решения выше собственных. Почему? Потому что чувствуют благотворное влияние женщин на себя. Недолюбленный мальчик хуже зверя. Мужские страсти, не смягченные материнской безусловной любовью, губят душу. Девочки тоже в опасности, но меньше. Оставь девочку без любви — она будет несчастна, но не сломается. А вот мальчик гарантированно станет игрушкой собственных страстей и причинит вред себе и окружающим.

Эта мысль — что любовь и уважение необходимы безусловно, базово, просто для нормального существования — опередила свое время очень сильно. Она и через двести лет не всем понятна до конца.

При этом нельзя сказать, что почтенная дама Шелли предавалась в своем последнем романе беспочвенным фантазиям, так свойственным прекрасному полу. «Фолкнер» — не чистый готический роман. Готическому роману нужно было в основном быть увлекательным, он оценивался по полету фантазии автора больше, чем по образовательным качествам и внутренней философии. «Фолкнер» увлекателен, да, там даже зачатки детектива есть, но он прежде всего — роман воспитания, роман-манифест. Шелли вкладывает туда огромное количество стройно оформленных философских идей, и эти ее идеи как раз нужны были новому поколению читателей — которые серьезнее относились к систематическому образованию своих детей, и девочек тоже, для которых врожденные аристократические качества отступали на второй план, а на первом оказывались личная одаренность и прилежание.

А еще в «Фолкнере» есть тонкий, неуловимый, но очень горький сарказм. Там постоянно появляется безымянная мертвая женщина. На могиле родителей Элизабет указано только имя ее отца, а холмик над телом матери никаким знаком не отмечен. У Невилла была младшая сестра, но она умерла, и никто даже имени ее не упоминает. Шелли не заостряет на этом внимание, она просто это вписывает — тихо, вскользь, упустить легко. Но вот если заметишь раз, уже не отпускает мысль, как все это похоже на реальность: женщина молча и незаметно делала свою работу и так же незаметно оказывается стерта из памяти, лишена и голоса, и имени. При этом в романе главная героиня — человек несгибаемой воли и неоспоримых добродетелей.

Вообще среди персонажей — целая галерея разных женских портретов, и все объемные, и все вызывают симпатию. Но это не утопия. Главная загадка — трагическая гибель женщины по имени Алитея, что переводится как «истина», или даже, точнее, «правда памяти». Да, Шелли невероятно образована и может себе позволить структуру античной трагедии и говорящие имена. Героя преследует мстительная память, пока на суде не будет восстановлено доброе имя незабываемой истины. А к преступлению привел трагический изъян — древние греки его называли гамартия. Одна ошибка — и жизнь пошла под откос. Так строится античная трагедия: гордыня оскорбляет богов, затем следует роковая ошибка, затем бесконечные сожаления.

«Ей не к кому было обратиться за помощью; она потеряла надежду и чувствовала, что ей рано придется усвоить самый первый и тяжкий женский урок и научиться молча терпеть наступление зла, которого можно было бы избежать, если бы не неумолимая воля другого человека». Ломайте, мальчики, все равно девочкам восстанавливать — горько усмехается за кадром автор.

Литературный редактор «Фолкнера», переводчица Любовь Сумм, в послесловии пишет, что у героев конкретно этого романа и у героев Шелли в принципе есть одна постоянная проблема: им надо принять собственное имя и перестать ненавидеть себя и других, если имя оказывается неподходящим.

Имена в романе действительно не только и не столько личные. Имя — это символ семьи и власти семьи над отдельным человеком. Тебе сколько угодно может быть стыдно за отца, но пока ты носишь его фамилию, тень этого стыда лежит и на тебе самом. И нигде нельзя быть просто Рупертом и Алитеей, просто Элизабет и Джерардом. Обязательно придется вспомнить, что Элизабет Фолкнер и Джерард Невилл не могут быть вместе, потому что отец одной не может простить себя, а отец другого — просто злобный недалекий ублюдок. Но обязательно наступает момент под кодовым названием «взрослые — это мы», и с присвоением имени приходит проявление личной воли. Или наоборот.

Тургенев не смог сказать, за кого он — за отцов или за детей. А между прочим, Шелли предложила отличный мудрый выход на четверть века раньше. Она сказала в «Фолкнере»: детям чаще всего за родителей стыдно или больно, но придется научиться прощать друг друга и договариваться.

Хотя бы из-за этой мысли «Фолкнер» — великий роман классика, достойный нашего внимания сам по себе, а не на фоне «Франкенштейна».

Елена Нещерет, специально для «Фонтанки.ру»