«Музыка как стихия». Блокада, Шостакович и Ленинград в семейной истории Надима Айдарова

Санкт-Петербургская филармония 25 сентября, в день рождения Дмитрия Шостаковича, открывает новый концертный сезон, посвящённый композитору, чьё имя так много значит для города. Самая драматичная страница этой истории — легендарное исполнение Седьмой («Ленинградской») симфонии 9 августа 1942 года.

О том, как это было, пианист, кандидат искусствоведения и лектор филармонии Надим Айдаров знает не только из книг: в составе оркестра Карла Элиасберга на ударных играл его дед, Жавдет Айдаров. Мы поговорили с музыкантом о том, как отразилась семейная история на его собственной судьбе.

— Какую роль ваш дедушка сыграл в том, что вы стали музыкантом?

— Определяющую. Когда мне было три с половиной года, он мне задал этот риторический вопрос: «Хочу ли я заниматься музыкой?» Я сказал «да», и дедушка подошел к делу с энтузиазмом. Пригласил своего концертмейстера из Казанского музыкального училища, где преподавал дирижирование на отделении народных инструментов, и каждый день занимался со мной лично. Мне было 14 лет, когда он ушел из жизни — но до тех пор неукоснительно соблюдался ритуал: я приезжаю почти каждый день к нему, мы занимаемся, а впоследствии неизменно играем в четыре руки.

— И в Петербург вы переехали тоже из-за него?

— Наверное, у меня в памяти отпечатался тот образ Ленинграда, о котором он мне рассказывал. Дедушка же после войны закончил дирижёрско-хоровое отделение Ленинградской консерватории, работал в разных городах Советского союза, а потом вернулся на родину своих предков в Казань, многие годы проработал там в консерватории, музыкальном училище, руководил Ансамблем песни танца… Я приехал сюда из Казани учиться в консерватории и остался.

— Что вы помните из детских впечатлений?

— Были несколько случаев, очень ярких для детского сознания. Например, в детстве дедушка купался в арыке и распорол губу. Это на меня произвело серьезное впечатление. Или был у него шрам на руке. Я спросил, откуда, а он рассказывает: «Иду я по Ленинграду и чувствую — что-то в руку попало. Оказывается, осколок во время артобстрела, мне потом швы наложили».

Я помню, как мы занимались музыкой и играли в четыре руки — «Фингалову пещеру» Мендельсона или «Вальс-фантазию» Глинки по старинным нотам. Это даже не только в памяти осталось. У дедушки был катушечный магнитофон — и было очень интересно, когда он его включал, заправлял, был треск, когда поворачивали большие ручки. Потом моя бабушка, Зайнаб Хайруллина, первый директор Казанской студии телевидения, старейший музыковед Поволжья, дикторским поставленным голосом объявляла, что мы будем играть. И мы играли. Я оцифровал потом эти пленки. Звук, конечно, плывет, но я слышу свой детский голос на них, голоса бабушки и дедушки — и это все встает перед моими глазами.

Конечно, наша квартира в Казани на Театральной улице, где живет сейчас моя мама — это тоже место воспоминаний. Несмотря на то, что в ней был сделан ремонт, она во многом сохранила атмосферу былого. Когда я подхожу к окну, смотрю на улицу… Вид изменился, но это тот же самый дом. И та же улица. И я вспоминаю, что у дедушки висели портреты всех его друзей и тех, кто ему был близок. В их числе был Анатолий Тольский — не помню отчества, только имя. Он руководил детским домом в Ташкенте, где мой дедушка вырос при живых родителях в 1920-е годы.

— Почему?

— Он был из семьи мусульманских священнослужителей. Его дед — крупнейший религиозный деятель Поволжья Ишми ишан (Ишмухамет Динмухаметов, выдающийся татарский богослов и философ — прим. ред.). Ишми ишана расстреляли в 1918 году, а его дочь и ее супруг, имам соборной мечети в Перми, вынуждены были скрываться. Чтобы сохранить жизнь своему сыну — отдали его в детдом в Ташкенте. Так было безопаснее. И вот Анатолий Тольский занимался с ним, привил любовь к музыке. Изначально это были духовые инструменты. Дедушка рассказывал, например, как во время приезда Буденного в детдом играл кавалерийские сигналы — на горне, кажется, или на какой-то трубе.

— А как Жавдет Караматулович переключился на ударные?

— Он распорол губу — а чтобы играть на духовых, нужны здоровые губы, это как сломать руку начинающему скрипачу. Дедушка хотел заниматься музыкой дальше, так что перешел на ударные. Играл в оркестре Ташкентского театра оперы и балета, потом в 1930-е годы работал в Киеве. А в 1936 году приехал учиться в Ленинград.

— Получается, он был совсем мальчиком, когда начал играть профессионально?

— Да, в 1942-м ему был 23 года, самый юный в составе оркестра Ленинградского радиокомитета. Поначалу учиться моему деду было трудно — потому что жить было негде, он спал на вокзале. И на одном из первых уроков у Чулюкина (Александр Иванович Чулюкин, выдающийся российский музыкант-ударник, педагог, изобретатель — прим. ред.) начал засыпать. Тот спрашивает — мол, ты что, выпил? Почему в таком состоянии на занятии? Дедушка рассказал, что и как, и Чулюкин нашел ему общежитие. Это была специальная общая квартира, где жили студенты — а в соседней комнате жил Георгий Свиридов, начинающий тогда композитор, к которому часто заходил его учитель Дмитрий Шостакович. Видите, как все связано.

— А с Элиасбергом он познакомился уже во время войны?

— Нет, это случилось раньше. Студенты часто работают в оркестрах во время учебы, вот и дедушка работал в оркестре Кировского, ныне Мариинского театра, играл в сводных оркестрах и поэтому знал Карла Ильича. А потом началась война. Дедушка в это время жил на Фонтанке, дом 47, квартира 47. Этот адрес указан в его красноармейской книжке. Он ждал отправки на фронт, но по каким-то причинам этого не случилось. Дедушка работал экспедитором, разбирал завалы после обстрелов и бомбардировок, дежурил на крышах, чудом пережил первую блокадную зиму. А в начале лета 1942 года Элиасберг стал искать музыкантов для исполнения Седьмой симфонии, потому что надо было пополнять состав оркестра.

— Мы сейчас воспринимаем исполнение Шостаковича в блокадном Ленинграде как историческое событие — и, безусловно, так оно и есть. Но музыканты, когда репетировали, так к этому не относились. Это был просто жизненный фон. Оркестр исполнял ведь много другой музыки: и Бетховен звучал, и Чайковский, и премьеры проходили в Большом зале филармонии. Они просто смотрели на это так, что — музыка сложная для исполнения.

Это ведь очень редко кто имеет такое качество в душе, чтобы, находясь в каком-то процессе, сразу понимать его историческую значимость. А сам факт существования оркестра и его работы уже имел такую значимость. Вообще эта тема… в ней сложно долго находиться. Пятнадцать лет назад я начал разбирать семейный архив и это понял. В истории нашей семьи все-таки очень много трагедий, много тяжелого.

— Вы, когда приехали в Петербург учиться, приходили в Дом радио, чтобы посмотреть на место тех знаменитых репетиций?

— Не сразу. Меня больше притягивала филармония. Но, конечно, я там бывал. Однажды меня пригласила Лариса Мефодиевна Волкова — записаться для ее программы «Незабываемые концерты». Я должен был сказать слово о знаменитом дирижере Евгении Мравинском. Мы закончили запись, и я поднялся на последний этаж Дома Радио, который в войну перестроили под каморки для работников Дома Радио. Я шел и думал: «Надо же, мой дед ходил по этим старинным полам».

А последний раз я был в Доме радио как слушатель, звучал «Хорошо темперированный клавир» Баха. Часть прелюдий и фуг исполнялась на хаммерклавире эпохи Бетховена, часть на клавесине, часть на органе и на рояле. Очень хорошая современная идея. Сейчас Дом радио на реставрации — думаю, когда он вновь откроется как резиденция коллектива Курентзиса, это будет очень интересное место.

— Чему вы научились у Жавдета Караматуловича — помимо музыки?

— Он в своей профессии был очень честным человеком и отдавал ей всего себя, жил этим. Это самый важный для меня завет: если ты занимаешься музыкой или творчеством, полностью отдаваться этому процессу. Он был очень увлекающийся, конечно, человек в этом смысле: музыка вошла в его жизнь, как стихия.