Взрывной эквивалент пацифизма. Как швед в Петербурге стал самым опасным человеком планеты, а потом взял и завещал все миру

Если вы думаете, что Альфред Нобель — это скучный бородатый дядя с премией, приготовьтесь: сейчас мы расскажем, как все было на самом деле.

Каждый год мир на неделю сходит с ума: кто получит Нобелевскую премию? Уже больше ста лет букмекеры принимают ставки, ученые психуют, а журналисты гадают, кому на этот раз перепадут миллионы и вечная слава. И почти никто не вспоминает, что учредитель всего этого — угрюмый швед, который 20 лет прожил в Петербурге, изобрел динамит, разбогател на нем и умер в одиночестве в окружении прислуги. И он был не один — за его спиной стоял целый клан: братья, нефть, заводы, мины. Как из взрывов, нефтяных войн и семейных драм родилась самая престижная премия планеты  — в материале «Фонтанки».

Отец Альфреда, Иммануил (Immanuel) Нобель, был классическим «гастарбайтером», только императорского масштаба. Несмотря на техническую подкованность и предпринимательскую жилку, сколотить состояние в Швеции он не смог. Более того, до того погряз в долгах, что от кредиторов в какой-то момент натурально бегал. А в 1837 году, опасаясь угодить в долговую яму, и вовсе собрал чемоданы и, оставив жену с тремя сыновьями — Робертом, Людвигом и малолетним Альфредом, — отправился ловить удачу за хвост в Финляндию. Дальше сыграла череда случайных, но весьма полезных встреч, и вот уже Нобель-старший оказывается в имперском Петербурге. Поначалу пытаясь продвинуть изделия из каучука, в конечном итоге он поднял гостеприимную страну на том, в чем она заметно отставала, — на оружии.

Надо сказать, что душеприказчики Альфреда и летописцы, словно следуя негласному указу, всячески сглаживали неудобные углы в истории династии. Но факт остается фактом: славу и состояние отцу сколотили военные заказы Российской империи. Именно Иммануил усовершенствовал конструкцию и первым в России поставил на промышленный поток мины, которые во время Крымской войны отрезали подступы к Кронштадту англо-французской эскадре. «Адские машины» Нобеля стоили поста командующего британскому адмиралу сэру Чарльзу Нэпиру, а сам изобретатель получил от империи благодарность, премию и орден.

Университетов Альфред не заканчивал. И вообще образование его какой-то системностью или конкретной направленностью не отличалось. По великой бедности чтению, письму и основам счета в Швеции сыновей учила матушка. Когда семья, пополнившаяся младшим сыном Эмилем, перебралась к вставшему на ноги Иммануилу в Петербург и обосновалась на Пироговской набережной, 19, старшим братьям стали нанимать частных учителей. Но круг их поначалу оставался довольно узок, ведь репетиторы требовались шведскоговорящие.

Альфред тянулся к знаниям и впитывал их как пылесос. К 16 годам он свободно говорил на английском, французском и немецком. И конечно же на русском. Причем язык приютившей его страны он не любил — боготворил английский, а вместе с ним Байрона и Шелли.

Примерно в этом возрасте случилась знаковая встреча, предопределившая для Альфреда судьбу, — в репетиторы для старших детей Нобеля попал Николай Зинин — химик, академик и профессор Медико-хирургической академии. Впрочем, знакомство с ним Нобель-старший водил еще со времен Крымской войны, а сам Альфред с той поры терзался загадкой опыта с нитроглицерином, который ученый показывал отцу: Зинин клал небольшое количество нитроглицерина на железную наковальню и бил по нему молотком. Следовал оглушительный взрыв, но взрывалась только та часть вещества, по которой пришелся удар. Остальная жидкость оставалась на месте. То есть вещество не просто горело, как порох, а реагировало на детонацию.

Собственно, так и началась самая громкая карьера XIX века — стоившая Нобелю жизни младшего брата, физического и морального истощения, одиночества и репутации торговца смертью.

Психологический портрет Альфреда — готовый материал для психоаналитика. В личном плане он был абсолютно несчастен. Его первая любовь скоропостижно скончалась, и с тех пор депрессия стала его вторым именем. Вторая возлюбленная предпочла старшего брата Роберта. Не без козней последнего — тот убедил ее, что меланхоличный брат ей не пара. Позже она вышла за Роберта замуж.

Неудивительно, что все свое свободное время и энергию он вкладывал в… Нет, не в науку. Все же он действовал на ее стыке с коммерцией, ведь на начальном этапе им двигало желание обеспечить безбедную старость родителям.

По факту Нобель не был теоретиком, который чахнет над книгами в тишине кабинетов. Что не мешало ему в свободное время писать стихи — мрачные, полные тоски. В автобиографической поэме 18-летний юноша сравнивал «свою колыбель» с кроватью мертвеца. К слову, рифмовать «тоску» было его любимым занятием. Но поэзия не кормила. Более того, ни одно стихотворение Альфреда так и не увидела широкая публика.

А родителям нужны были деньги. Так поэт стал «технологическим менеджером» без классического образования. Сам он называл себя инженером, возможно — изобретателем, но не ученым. С творческой жилкой у него все было в порядке, а вот со скрупулезностью и систематической проверкой — хуже: на это вечно не хватало времени. Яркая деталь: на первых порах, когда нитроглицерин в качестве эффективной взрывчатки распробовали шахтеры и строители железных дорог, компоненты смешивались на глазок, без какой-либо рецептуры. Немудрено, что алхимическое варево в какой-то момент бабахнуло. Да так, что одним махом погибли пятеро, включая 20-летнего брата Эмиля. Талантливый студент, любимец семьи, он с интересом помогал Альфреду, поэтому и оказался в лаборатории.

Взрыв в сентябре 1864 года поставил бизнес Альфреда на грань катастрофы и полного юридического запрета. И только после этого он понял, что если не сделает взрывчатку безопасной для перевозки и хранения и не настроит производство как строгий технологический процесс, то всей затее крышка.

Тут надо пояснить: все это приключилось уже в Швеции, куда семья была вынуждена вернуться по окончании Крымской войны: мины Иммануила стали никому не нужны, бизнес рухнул, а семье вновь грозило оказаться у разбитого корыта. В России остались лишь два Нобеля — Людвиг и Роберт, к ним мы еще вернемся.

Смерть Эмиля подкосила и отца. Год спустя его хватил удар. Иммануил слег и уже не вставал до самой смерти.

Через полтора месяца после трагического взрыва Альфред получил патент на нитроглицериновое масло. Фактически это спасло его дело и позволило легализовать производство: лабораторию он перенес на паром и стал кипятить кислоты посреди озера Меларен. Одному богу известно, что думали об этом рыбаки.

На ноябрь того же года приходится регистрация его первого акционерного общества Nitroglycerin Aktiebolaget (Акционерное общество «Нитроглицерин»). Альфреду принадлежит чуть меньше половины акций, и это — первый шаг от частника-изобретателя к главе промышленной империи. Нобелю-младшему всего 31 год.

Дальше события разворачиваются так же динамично и плотно. Со стороны выглядит, словно Альфред начинает экспансию. В 1865-м, отчаявшись переломить запрет Стокгольма на строительство фабрики по производству нитроглицерина, он перебирается в Гамбург, регистрирует компанию Alfred Nobel & Co и строит завод там. Через год, в 1866-м, завод взлетел на воздух, здания сровняло с землей, погибли рабочие. Эти катастрофы заставили Нобеля признать, что с жидким нитроглицерином работать невозможно. Он начал экспериментировать с добавками и в том же году изобрел динамит, а уже на следующий год его запатентовал, причем в трех странах — Великобритании, Швеции и США.

Поиск вещества, стабилизирующего гремучее соединение азота, привел его к кизельгуру — осадочной породе, состоящей из оксида кремния. Благодаря высокой пористости он мог поглотить нитроглицерина втрое больше собственного веса. Получающаяся в результате пластическая масса делала нитроглицерин менее чувствительным к случайным ударам. В глазах общественности изобретатель превратился из опасного безумца в пугающего, но уважаемого промышленника.

С течением времени Нобель становится пионером транснациональных корпораций. Его империя ширится и пускает корни в Крюммеле (Германия), Ардире (Шотландия) и Франции, а сам он живет в дороге и регулярно судится с конкурентами, которые посягают на его формулы.

Тем временем укрепляются позиции Нобелей на Северо-Западе России и на Кавказе.

В Петербурге Людвиг модернизировал остатки отцовского завода на Выборгской стороне (Большой Сампсониевский, 30) и стал выпускать артиллерийские орудия, снаряды и лафеты. Подхватил и наследие Иммануила — наконец-то случился контракт, обеспечивший семейству безбедное будущее: русская артиллерия заказала 63 тысячи мин.

Еще удачливее оказался Роберт. Он приехал в Баку в поисках ореховой древесины для ружейных прикладов, но обнаружил золотую жилу. Его сметливый глаз зацепился за Апшеронский полуостров, залитый дешевой нефтью, которую можно было черпать чуть ли не ведрами. Недолго думая, он купил крохотный керосиновый заводик и несколько участков. Так выглядело на старте дело, которое мир вскоре узнал как «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» (сокращенно «Бранобель»). Альфред в нем — главный акционер.

По факту братья оставались единым финансовым кланом. В нефтяной промышленности Нобели контролировали все, от скважины до керосинки в избе. Утечку при транспортировке бочками решили кардинально — построили первые в мире нефтехранилища, а следом — собственный нефтеналивной танкер и вагоны-цистерны. В общем, наконец-то поехало-потекло.

Переворот в нефтепереработке случился тоже благодаря Нобелям при горячем участии Менделеева, призванного к консультациям: в топливо превратили мазут, который раньше считался бесполезным отходом. Как только наладили выпуск подходящих форсунок, дорогой американский керосин оказался на обочине.

К началу Первой мировой акционерный капитал «Бранобеля» составлял 30 млн рублей, штат насчитывал 30 тысяч человек, добыча достигала десятков миллионов пудов, компания владела заводами (включая нефтеперерабатывающие), флотом из десятков судов и барж, а также тысячами железнодорожных цистерн.

Параллельно перепрофилировался Людвиг — реки бакинской нефти требовали инфраструктуры. На заводах Нобеля в Петербурге клепали буровые инструменты, насосы, паровые машины, котлы и ту самую тару на колесах. Завод на Выборгской стороне стал сердцем нобелевской вертикальной интеграции. С лицензией Рудольфа Дизеля наперевес сын Людвига Эммануил принес заводу мировую славу под именем «Русский дизель» и заставил двигатель работать на том, что было под рукой, — на сырой нефти.

Путь Альфреда вовсе не был усыпан розами. Скорее, это была череда потерь и скандалов, которые перемежались вспышками гениальных изобретений. Вот кратко как выглядели основные вехи.

Но обойти вниманием еще двух особ, которые оставили очередные раны в душе Альфреда, было бы несправедливо — ведь он коллекционировал их так же методично, как патенты. Собственно, именно шрамы на сердце и ложатся в фундамент создания Нобелевской премии.

В 1876 году 43-летний Альфред Нобель чувствует, что здоровье пошатнулось, и отправляется в Австрию, на воды курорта Баден-бай-Вен. В местной газете Neue Freie Presse он размещает объявление, которое исправно кочует из одной его биографии в другую: «Пожилой, богатый, высокообразованный господин, проживающий в Париже, ищет даму зрелого возраста, владеющую языками, в качестве секретаря и домоправительницы». На него откликается молодая интеллектуалка, графиня Берта Кински. В доме Нобеля в Париже она провела порядка недели, но почти сразу сбежала к своему возлюбленному — барону Артуру фон Зутнеру, вышла за него замуж и позже стала «матерью пацифизма».

Вот она, рана номер три: с ней Альфред говорил о Шелли, о мире, о философии. Она была «женщиной из мечты», но все ограничилось платоническим романом. Их переписка продолжалась до самой его смерти. По одной из версий, именно Берта вдохновила его на Премию мира.

Практически одновременно на том же курорте в цветочной лавке Нобель заприметил 20-летнюю продавщицу Софи Хесс. Простую, юную, не слишком образованную. Рана под номером четыре. Она оставалась рядом 18 лет — как содержанка, как источник мучений и редких минут тепла. Она называла себя «мадам Нобель» — он приходил в ярость. Она выбирала его деньги и других мужчин. Он оставался один в своем особняке на авеню Малакофф — с орхидеями, лошадьми и лабораторными записями.

Дальнейшие попытки построить отношения Нобель оставил и сознательно выбрал аскезу: ел мало, не пил совсем. О себе он говорил, что подобен покинутому кораблю, который дрейфует без руля.

Последние пять лет жизни Альфред провел на вилле с видом на Средиземное море — Париж пришлось покинуть из-за обвинений в промышленном шпионаже.

Умирал Нобель в окружении прислуги, замечая жалость в глазах лакея — единственного, кто оставался рядом. В письме к знакомому он писал: «Никто другой мной больше не интересуется». В последние недели жизни от больного сердца его лечили нитроглицерином. «По иронии судьбы», — отзывался он.

Изобретателя не стало 10 декабря 1896 года. За 8 лет до этого, в 1888 году, судьба сыграла с ним злую шутку. Его брат Людвиг скончался в Каннах, но французские газетчики перепутали братьев. Открыв утреннюю прессу, Альфред прочел: «Торговец смертью мертв». Осмысление его потрясло: так вот, значит, как запомнит его человечество?!

Такой славы себе Нобель не желал — и принял решение переписать завещание.

Это стало еще одним ударом — теперь уже для многочисленных родственников: почти все его состояние из их рук уплыло. Последней волей Альфреда было продать все заводы и акции, вырученное с продажи поместить в специальный фонд, а проценты ежегодно вручать в качестве премий для награждения «тех, кто в течение предыдущего года принес наибольшую пользу человечеству». Эта цитата дословно приведена на сайте Нобелевской премии. Альфред предельно точно указал, какие премии желает учредить: по химии, физике, физиологии или медицине, литературе и за мир, очевидно имея в виду мир во всем мире.

Единственная, кто не удостоилась премии, — математика. Царица наук в глазах практика Альфреда была лишь вспомогательным инструментом к химии и физике и осязаемой пользы не несла. Собственно, и те сферы, которые он выделил в своем завещании, выбраны не просто так, от печки, а лишь потому, что он сам ими страстно увлекался.

В общей сложности от продажи нажитого фонд получил 31,5 миллиона шведских крон, или 94% от всего состояния Альфреда Нобеля. Примерно 12% капитала современной Нобелевской премии — это деньги, заработанные «Бранобелем».