Тень Мейерхольда, свитер Высоцкого и ожидание ревизора. Какой получилась новая большая выставка в «Манеже»

Команда «Манежа» давно приучила посетителей, что современная выставка — это, скорее, череда ярких ассоциативных «картин», чем единое смысловое полотно. В «Сцене действия» таких «картин”-эпизодов семь, а кураторская мысль похожа на плоский камешек, ловко брошенный с берега 2026 года и „блинчиком“ летящий над гладью истории русского театра. Местами мы видим круги на воде от этих лёгких касаний. И хотя посвящение проекта 150-летию Союза театральных деятелей Российской Федерации звучит громоздко, подождите морщиться — здесь есть, о чём подумать и что посмотреть.

Четыре раздела на первом этаже, три — на втором. Попадая на выставку, оказываешься будто перед сценой, и занавес отсылает к «Маскараду» Всеволода Мейерхольда 1917 года. Проходя как бы сквозь театр, который в этом случае выстроен по греческому принципу — с использованием «рельефа», то есть специфики конструкции здания — попадаешь как бы в фойе на первом этаже. Здесь не дают забыть, что выставка — посвящение не театру как таковому, а Союзу театральных деятелей. Есть булгаковщина в этой официальной ноте, но не будем додумывать — впереди «Картина первая». Кураторские тексты намеренно сжатые: первую «картину» сопровождают упоминания (в одном предложении, через запятую) постановки времён Алексея Михайловича и тот самый «Маскарад».

Об этой постановке кураторы петербургских выставок вспоминают часто. В Музее театрального и музыкального искусства в 2022 году остроумно, тонко и трагично завершали «Маскарадом» выставку про «Венецию Казановы и Петербург Дягилева», делая акцент на смене эпох за стенами театра во время спектакля, и тяжёлая историческая драма будто разбивала зеркало, в котором гости любовались хрупкой сказкой. В «Манеже» больше озвучивают факты, чем создают атмосферу: мы узнаём, что последняя — и самая дорогая — премьера империи обошлась казне в 300 тысяч рублей золотом, по современным меркам это полмиллиарда рублей. Здесь же — цитата Александра Головина: «Я и Мейерхольд перебегали Невский под выстрелами». Афиши, костюмы, лица эпохи (тот же Головин).

Другое крыло первого раздела — рассказ про театр допетровской Руси, а именно про «Артаксерксово действо» — пьесу, с которой, как считается, начался русский театр. Её по указу Алексея Михайловича в 1672 году написал лютеранский пастор Иоганн Грегори. Эту часть истории иллюстрирует, например, эрмитажная картина школы Рембрандта «Пир Эсфири». Здесь, конечно, нельзя не заметить некую материально-реквизиторскую близость рембрандтовских мотивов с московскими: богатые тяжелые одежды, скипетр в руке Артаксеркса, богатый стол.

Главное же в «Картине первой» — сердцевина, работа, слева и справа от которой нам рассказывают про театр XVII века и 1917 года. Это «Картина и зрители» (2011/12) Эрика Булатова (1923 — 2025): изображение экскурсии на фоне «Явления Христа народу» (1837-57) Александра Иванова (1806 — 1858) в Третьяковке. Образцовый постмодернизм, который не предполагает масштабных затрат авторской энергии, а эффект производит за счёт цитирования наследия прошлых эпох. Посетителю выставки тоже хочется посоветовать не «закапываться» в каждый раздел и в каждую тему — всё-таки мы имеем дело с попурри и смотрим на историю русского театра будто из окна скоростного поезда.

«Картина вторая» объединяет фонвизинского «Недоросля», «Оптимистическую трагедию» Александра Таирова, «Дни Турбиных» и «Гамлета» с Высоцким. Как говорится, не знаешь, с чего начать — «всё такое вкусное». Здесь есть и макет Давида Боровского, по которому можно понять, как двигался в театральной коробке легендарный шерстяной «вязаный» занавес в «Гамлете», и фрагмент самого занавеса, и мемориальные вещи Владимира Высоцкого — рубашка, свитер, гитара. Все предметы — тот же макет Боровского — хочется рассматривать отдельно, возвести вокруг них подобающие декорации, услышать их подробные истории. Но актуальный формат выставок такого сторителлинга не предполагает, поэтому смотрим в режиме хайлайтов.

Кратко — как будто предполагая, что многие знают и так, — кураторский театр рассказывает про «Турбиных» во МХАТе: как постановку в 1929 году запретили вместе с другими булгаковскими пьесами, но восстановили в 1932 по личному распоряжению Сталина. Сопровождает историю фотография труппы с Михаилом Булгаковым, который тогда набирался опыта и успел стать востребованным до «отмены». Ну а «Оптимистическую трагедию» (как, впрочем, и «Маскарад») и сегодня можно увидеть в Александринском театре. Всё-таки беглое упоминание постановки на выставке не даёт и сотой доли впечатлений от присутствия в театре — наверное это главное, о чём хочется напомнить посетителям.

Завершается экспозиция первого этажа рассказом об Александре Островском как о драматурге, режиссёре и продюсере, а также о зрелом театральном процессе в России начиная с середины XIX века. Кураторы подчёркивают, что успех «Грозы» во многом состоял из мелодраматизма: Любовь Косицкая, по мужу Никулина, которая играла Катерину, умела «пустить слезу в нужный момент», в итоге «плакала Катерина, плакал зал». Русскому театру, как и русской реалистической живописи, и всем «народным» произведениям, свойственно выразительное совместное проживание общечеловеческих эмоций. И это, конечно, никакой не европейский индивидуализм, а скорее, драматический сериал.

Второй этаж заполнен не так плотно, при этом в нём больше будто случайной жути. Здесь снова соседствуют «официальные» и «неофициальные» мастера, объединённые не столько своей эпохой, сколько современностью: Михаил Рогинский (1931 — 2004) за последние пару лет стал чрезвычайно модным («Без названия», 1966); после большой выставки Виктора Попкова в Третьяковской галерее в 2024-25 годах многие заново открыли для себя этого художника. Его «Зимние каникулы» (1972) — постановка (живописная) более утончённая, чем предполагал магистральный стиль эпохи, даже, страшно сказать, манерная и маньеристская. Эта вещь иллюстрирует дух спектакля «Взрослая дочь молодого человека» Анатолия Васильева 1979 года по пьесе Виктора Славкина «Дочь стиляги».

Другими главными театральными постановками обозначены «Идиот» Георгия Товстоногова 1957 года с Иннокентием Смоктуновским и «Бесы» Льва Додина 1991 года. Особое место на экспозиции занимает картина Игоря Обросова (1930 — 2010) «Похороны В. Попкова», которая как бы завершает линию Попкова в рамках выставки. Вещь жутковатая, парадоксальная, и удивительно подходящая духу выставки.

Наконец, «Картина шестая» не продолжает хронологически рассказ в современность, а более предсказуемо посвящена разным воплощениям «Ревизора». От первой постановки через гениальных манекенов в финальной сцене у Мейерхольда к Андрею Миронову в роли Хлестакова. Выполнено всё, как обозначает экскурсовод «Манежа», в кафкианском духе: каждой постановке посвящён отдельный серый павильон треугольной формы. Заходить положено как бы с острого угла. Здесь вновь можно встретить предметы, которые были на других выставках города не так давно: например, мозаики с изображением мейерхольдовской «немой сцены» (про неслучившийся фриз на здании мейерхольдовского театра рассказывали в Музее Академии художеств и в Музее театрального и музыкального искусства).

Седьмой и финальный эпизод выставки как будто идёт в разлад с гротескным шестым (да и пятым) и рассказывает об историях любви («Юнона и Авось» Марка Захарова) и славе русского воинства («Дмитрий Донской», постановка 1807 года по трагедии Владислава Озерова).

Итак, русский театр может быть мелодраматичен, может воскресить шекспировский бурлеск («Укрощение строптивой» Игоря Владимирова 1970 года с Алисой Фрейндлих), призвать к совместному проживанию трагедии и всегда заставляет задуматься. Если не боитесь когнитивного перегруза — в «Манеж» точно стоит идти, как и в случае, если вы совсем мало знакомы с вехами отечественного театра, а припасть хочется. Однако более действенно будет посоветовать не выставку про театр, а сам театр.

Анастасия Семенович, специально для «Фонтанки.ру»