Марина Степнова: «Нет такой Австралии, куда можно сбежать и выкопать безопасную пещерку»

В «Редакции Елены Шубиной» (АСТ) вышел «Кот Блед» — сборник рассказов Марины Степновой, автора бестселлеров «Сад», «Женщины Лазаря», «Безбожный переулок» и «Хирург». Героини новой книги — обычные женщины разных возрастов и судеб: матери, дочери, возлюбленные. Они живут в многоэтажках, пользуются маркетплейсами, VPN, джипити-чатом, знают, что такое дроны. Они любят, мечтают, воспитывают детей и просто живут на фоне большой катастрофы. «Фонтанка» расспросила автора о литературе травмы, страхах материнства и чтении в тревожные времена.

— Марина, в Петербурге на презентации одна слушательница призналась, что хочет читать про «своих», потому про аристократов и хирургов ей интересно, а про слесарей нет. Вы же в новом сборнике пишете про страхи очень «маленьких» людей. Чем они зацепили?

— «Маленький человек» — вполне устоявшийся литературоведческий термин, но я ни в текстах, ни в жизни не делю людей на «маленьких» и «не маленьких». Неинтересных людей вообще нет, я во всяком случае таких не встречала. Вопрос только в том, умеешь ли ты видеть и слышать других, замечать их в принципе. В романах у меня герои часто во всех смыслах масштабные — гении, полоумные, люди, которые не вписываются в рамки. А вот рассказы я всегда пишу про людей самых обычных, тех самых «маленьких», которых «коллекционирую» и очень люблю. Да я, собственно, сама точно такая же, как они. Вполне себе небольшая.

— А вам о ком интереснее читать — о тех, кто выделяется из общего круга, или о неприметных персонажах?

— Я из тех читателей, которым неважно, о ком или о чем текст написан. Важно — как. Если автор умеет создавать мир, у него живой, свежий язык, свой взгляд на мир — я буду читать хоть трактат о свиноводстве.

— В сложное время многие ищут утешения, поддержки или ответов на вопросы в литературе. А какие книги утешают вас в трудный момент?

— О, я счастливый человек, потому что преподаю писательское мастерство в Высшей школе экономики и в Creative Writing School («Мастерские творческого письма». — Прим. ред.). Поэтому многие тексты, которые потом станут великими утешителями, попадают ко мне в стадии рукописи, а иногда даже на этапе замысла. Это огромная радость — видеть, как на твоих глазах рождается текст, как появляются и меняются герои. Когда ты понимаешь, что литература жива и будет жить вопреки всему — это здорово утешает. Если говорить о книгах уже опубликованных, то я, цитируя Павла Басинского, принадлежу к «секте любителей „Анны Карениной“». Вот уж действительно великий роман, я даже сказать не могу, сколько раз его перечитывала, и никогда «Анна Каренина» не надоедает, никогда не дает понять себя до конца. Всегда что-то новое находишь, хотя, кажется, наизусть знаешь давно. Так что за утешением я хожу к Анне Карениной, и ко Льву Николаевичу Толстому вообще.

— Раз речь зашла об «Анне Карениной», давайте поговорим о матерях. В сборнике обиды и иллюзии — важный сюжетный рычаг, особенно в темах, связанных с материнством. Рассказ «Радость» ошеломляет развязкой, не случайно актриса Виктория Исакова разрыдалась во время озвучки. Почему? И что вы ждали от материнства и что пугает?

— Конечно, у меня были иллюзии по поводу материнства. У всех родителей они есть. Кто-то представляет себе, что ребенок будет его другом, что будет разделять его увлечения, что ребенок будет похож на него, в конце концов. Но рождается совершенно отдельный человек. Другой. Иногда вообще чужой, даже неприятный. Многие родители так и не находят в себе силы с этим смириться. Например, я думала, что моя жизнь после появления ребенка не изменится. Бабушки помогут. Няню наймем. Это все прекрасно, но не работает совершенно. Ни бабушки, ни няня не будут думать о вашем ребенке каждую секунду. А вот вы — будете. И когда ребенку исполнится пятьдесят — тоже будете. Вся жизнь перестраивается вокруг ребенка. Абсолютно вся. Это колоссальные изменения.

Плюс, если ты мать, ты сегодня обязана быть идеальной. И ребенок твой тоже, разумеется. И вот в социальных сетях ты листаешь снимки мам в белых пальто, талии у них осиные, патчи золотые, а трое хорошеньких годовалых деток, декламируя в подлиннике «Божественную комедию», кушают ножом и вилкой и сами убирают свои игрушки. Ты смотришь в зеркало — видишь там невыспавшуюся опухшую кикимору, заляпанную гуашью и вчерашним борщом, потом наблюдаешь, как твой трехлетка сосредоточенно жрет песок в песочнице (и это его единственное серьезное достижение) — и поневоле слегка огорчаешься.

Попытка соответствовать всем канонам сразу придавливает матерей бетонной плитой. Ну и непонимание того, как поступать правильно. Быть осознанной, пусть ребенок лопает свой песок и да здравствует свобода самовыражения? А что будет через двадцать лет? Может, он вырастет эгоистом, уверенным, что имеет право сожрать все, что хочет? Не, давайте запретим это безобразие, соблюдем традиционные ценности и пропишем ребенку ума куда следует. А через двадцать лет он будет тряпкой и неврастеником, истратит все ваши накопления на разговоры с терапевтом о том, какая вы были ужасная мать. Какой выбор сделать? Как лучше для ребенка? Вот вам и чувство вины.

Раньше так родители не заморачивались, конечно. Я как-то спросила у мамы, во что она со мной играла в детстве. Мама, которая всю жизнь работала на полторы ставки и была главврачом, очень удивилась: «Ты прекрасно играла сама. Моя задача была — два раза в день вымыть полы, чтоб ты играла на чистом».

— Читательницам-матерям откликаются рассказы. А от чего вам бы хотелось их предостеречь?

— «Радость» — это история о матери, которая захотела все, что она любила, отдать дочке в надежде, что она полюбит это так же сильно. А дочери это все оказалось совсем не нужно. Это больно, очень. Так, может, стоит оставить немного жизни и себе? Не растворяться в ребенке полностью? Дать другому свободу проще, если у тебя самого есть отдельная, собственная жизнь.

— Невозможно все время раниться о страх быть плохим родителем. С другой стороны, велик соблазн собственной матери претензии предъявить, вон она не играла с вами, а вы, может, травмировались.

— Травмы — это не про меня. Я взрослый человек, потому понимаю: если я что-то сделала или не сделала, то отвечаю за это сама. К тому же у меня было невероятное, замечательное, счастливое детство. Конечно, быть родителем сложно, но, слава богу, дети всегда дают больше, чем забирают. С ними можно смеяться, смотреть мультики и кино, учить их плеваться из трубочки или строить песочные замки. Передавать, так сказать, накопленный культурный багаж. А когда дети подрастают, у них узнаешь про современную музыку, мемы, сленг, какие-то важные новые вещи. Это здорово.

— Что думаете об афишировании интимных обид в художественном тексте?

— Это мода, которая, надо сказать, в литературе довольно долго продержалась. Но вообще вся мировая литература в целом — это про личное.

Когда читаешь «Это я, Эдичка», то понимаешь, что это роман о великой любви, а не отчет о сексуальных приключениях автора. Но литература травмы возвела личное в культ, довела до абсурда. До утраты смысла литературы как таковой. Честно говоря, читать все эти страдания современных молодых Вертеров мне всегда было очень скучно. Авторы только и делали, что хвастались своими язвами, а если язв было мало, то радостно их расковыривали. Но литература нужна не для того, чтобы все посмотрели, какой ты несчастный. Литература нужна, чтобы помочь несчастным понять себя и стать счастливее.

Слава богу, мода эта несколько лет назад стала проходить. Это видно по текстам. Они изменились. В них появилось сострадание, жалость, острое понимание конечности жизни. И знаете почему? Потому что родители и бабушки с дедушками, которые «были во всем виноваты», стали стареть и умирать.

— И авторы сами стали родителями. Боль утраты заставила сместить фокус?

— Конечно. Помню, одна из моих выпускниц, очень талантливый писатель, написала повесть, в которой героиней была девочка, обиженная на маму. Я предложила ввести линию мамы, посмотреть на ситуацию мамиными глазами. Но моя чудесная выпускница строго ответила, что мир взрослых ей абсолютно не интересен. Теперь она повзрослела и стала писать про другое и по-другому. Это нормально. Юное существо по умолчанию эгоистично. Ему нужно подрасти, надышать себе судьбу, собственное понимание того, что и как происходит.

— А читатель, чтобы понять литературу, должен «надышать себе» чтение классики?

— Крамольную вещь скажу. Если человек не читал классических текстов, ну что ж. Не обязан. Никто не обязан даже читать художественную литературу в принципе. Это радости не для всех. Но если ты хочешь как читатель получить от книги истинное наслаждение, хорошо бы понимать и знать, что литература — это процесс. Видеть, из какой почки в текстах прошлого вырос этот побег, полноценно понимать автора, слышать эхо других авторских голосов — это большая радость. Можно, конечно, обойтись и без нее, считывать только голый сюжет — кто на ком стоит, кто на ком женился и так далее. Это тоже неплохо, но это обедняет возможности, которые дает хорошая книга.

— Личное есть в рассказах «Бабушка» и «Белый унитаз». В обоих текстах вы говорите о счастливом детстве, прошлом, когда бабушка была жива, обещая, что война не вернется. Насколько легко вам дается автофикшен?

— Я не пишу автофикшен. В этом смысле «Кот Блед» исключение. Впервые я попробовала говорить открыто о том, что касается только меня и моих близких. Мне трудно писать любые тексты, и эти тоже — трудно, так что разницы особой не вижу. Просто решила хоть раз написать что-то действительно личное, переступить собственную убежденность в том, что много говорить о себе попросту неприлично. Потому что я — последняя буква в алфавите. Бабушка так, кстати, всегда говорила.

— Эти истории вы рассказываете, вспоминая коллективный страх времен пандемии в рассказе «Кот Блед», в котором зловещий туман уничтожает целые страны. А как эти страхи и ощущение катастрофы изменили вас?

— Невозможно жить в мире, который фатально, катастрофически меняется, и не меняться самой. Я испытывала и испытываю те же страхи, что и все, — ощущение крушения мира. Жутко сознавать, что происходит не локальная история, не лично моя, а что ты участник кризиса планерного масштаба. И нет такой Австралии, куда можно сбежать и выкопать безопасную пещерку. В принципе — нет.

— Некоторые героини бегут от реальности через фантазии и потребление, как одинокая нелюбимая девушка Вася. Мечта купить на маркетплейсе наряды маленького размера становятся идеей-фикс и временным смыслом жизни. Смысл она находит – и вовсе не в онлайн-корзине. Насколько вам близки и понятны ее чувства?

— Абсолютно близки, хотя я от героини максимально далека, в том числе и по возрасту. Васю я прекрасно понимаю, потому что для меня, как и для многих людей, возможность немедленно положить мечту в корзину — способ избавиться от стресса. Это же идеальная уловка. Иллюзия того, что ты что-то сделала, но без самого поступка. Захотела хрустальные туфельки, положила в корзину — и вроде ты уже немножко Золушка, которую любит принц. Главное — не нажимать кнопку «купить», конечно.

— Рассказ «Ананас» сильно отличается от остальных стилистически. Это фрагмент нового романа?

— Да. Это фрагмент нового романа. Точнее, продолжение романа «Сад». Надеюсь, что скоро его наконец допишу.

Подготовила Мария Башмакова, специально для «Фонтанки.ру»