«Юдоль»: вечернее нисхождение во ад с писателем Михаилом Елизаровым

Михаил Елизаров знаком публике, с одной стороны, как музыкант, исполнитель оригинальных песен, а с другой — как титулованный, экранизированный писатель. По его роману «Библиотекарь» вышел сериал, а роман «Земля» получил в 2020 году премию «Национальный бестселлер» и приз читательских симпатий в премии «Большая книга». При этом множества читателей и слушателей Елизарова не особо пересекаются. Что, как, он еще и песни пишет, не только книги? Это точно не однофамилец?

По новому роману «Юдоль», который на днях поступит в широкую продажу, хорошо видно, что не однофамилец. Да, этот текст — проза поэта, и да, все рифмованные вставки в романе — концентрированно елизаровские. И в своих песенных текстах, и в стихах из «Юдоли» он использует свой любимый прием — цепочку искажений: где пародия, где компиляция, где ослышка, и вместе все это звучит примерно как телепередача, которая бубнит где-то на фоне, пока никто не обращает внимания.

Время действия романа — очень условная перестройка, явно смешанная со временем чуть позже распада Советского Союза. Точных примет не будет, важно само ощущение длящегося конца, «последних времен». В ту пору на российском телевидении не было принято прикрывать пугающие изображения с мест происшествия, а происшествий хватало: теракты, перестрелки. Но и без новостей странного было достаточно: сюжеты о ловле маньяков, сюжеты о непознаваемом — от кыштымского карлика до сеансов Кашпировского. Телевизор был жесток, и примерно таким же манером жестока «Юдоль».

Что в романе вообще происходит?

Ничего особенного, дежурный конец света. В одном небольшом городе, в холостяцкой квартирке, на скромной работе престарелый счетовод Сапогов решил служить дьяволу. Просто за всю его долгую жизнь с ним не случилось ничего интересного, у него буквально нет не просто приятного, даже ни одного сильно неприятного воспоминания. И пенсионер предположил, что единственный способ получить незабываемые впечатления — стать чернокнижником. Пробуждение Темного Властелина в окраинной коммуналке — классическая (если не сказать банальная) завязка для комедии.

Здесь стоит на минуточку остановиться и подумать о банальном. С бытовой подлости началась трагедия гоголевского Башмачкина, о банальности зла пишет Ханна Арендт, а любой постоянный слушатель криминальных подкастов знает, что серийные убийцы — всегда очень заурядные, незаметные люди.

Но попытки Сапогова связаться с Сатаной*, чтобы заключить сделку, действительно очень смешные, потому что напоминают «изнутри», если смотреть его глазами, «холодные звонки», а снаружи, глазами других персонажей, — поток жалоб и предложений от сумасшедших, которыми завалена любая публичная инстанция: «Если вы не отзоветесь, мы напишем в „Спортлото“». Ад — это тщетность попыток, и ад пуст, потому что бесам, как известно, в нем тошно, и они сбегают на Землю. В результате никто не берет трубку и не отвечает на телеграммы.

Неужели враг рода человеческого сам найдет Сапогова? Нет. Недаром время действия романа — Советский Союз на самом пороге развала. Тогда никто ни за кем не приходил, никаких «сами предложат и сами все дадут», Воланд, вообще-то, еще до войны уехал, и с тех пор не появлялся. В мире «Юдоли» наступила полная богооставленность и грустная вседозволенность, напоминающая пустоту загаженного подъезда: кто-то определенно здесь был, судя по невыносимой вони, но вокруг пусто, прибраться некому, даже обвинить некого. Единственная шевелящаяся часть пейзажа — бабули у подъезда, и естественно, они все до одной оказываются ведьмами. А ведьма — она ведь не только служительница нечистого, но и фольклорный элемент.

Вообще, все встречи старика Сапогова с другими колдунами, с одной стороны, явно литературные, с отголосками и шекспировского «Макбета», и романтиков, начиная с Гофмана и Гете и заканчивая Гоголем, но с другой стороны, это как раз то место, где литература обращается к фольклору и возвращается в него же. Создается ощущение, что мы это все уже где-то читали, вот только точную цитату не вспомнишь: ведьмам положено хвастаться, как они напакостили смертным, и варить зловещие супы из лягушек и прочей дряни, вот они ровно так себя и ведут. Кем положено? Неважно, так повелось. Елизаров подмечает и хорошо использует в романе важную способность устной традиции — освобождать цитату от автора.

Фольклор — долговечный неподцензурный источник мудрости, упакованный в недолговечные формулы. Существуя (по разным причинам) вне письма, он с невообразимой скоростью накапливает ошибки и никогда не дает ясных однозначных ответов, но туманный ответ лучше полного молчания. Предполагается, что все уточнения к фольклорной формуле тот, кто ее услышал, поймет из практики.

Народная мудрость со скамейки подсказывает Сапогову, что Сатана, падая с неба, разбился на куски, и хотя его почти собрали, нужен еще безымянный палец.

Елизаров хорошо показывает, как функционируют сказки для тех, кто в них верит, — а верят незащищенные: не простаки и мечтатели, а дети и старики. И у тех, и у других много свободного времени и при этом есть огромный запрос на слова, которые бы объяснили им близость чего-то страшного. У бабушкиных сказок про отравленные иголки в кинотеатрах и у детсадовских стишков про маленького мальчика есть заклинательная сила: назови зло, и тебя оно пока не тронет (или тронет — на твоих условиях, с выгодой для тебя). Взрослые от зла защищаются обязательной рутиной, а у невзрослых этой защиты нет. Покупайте детям пазлы, а старикам вязание и алмазную мозаику вовремя, дорогие работающие взрослые, иначе старый да малый пойдут искать каждый свою сказку и отыщут-таки что-нибудь, запускающее немедленный конец света.

Поговорив о стариках — Сапогове и его проводницах-ведьмах, вернемся к телевизору, жестокости и детям.

По телевизору можно увидеть много лишнего, поэтому детям лучше смотреть только мультики в положенное время. Естественно, запретный плод сладок, поэтому нет ничего желаннее, чем врубить что-нибудь недозволенное, пока взрослых рядом нет. Здесь стоит вспомнить примету времени — нечаянно найденные кассеты с порно и случайно просмотренные передачи про маньяков или пришельцев. Ребенка накрывает жутью и стыдом, которые он по определению не может разделить ни с кем. Сейчас эти дети уже выросли и получают премии за свои романы, а на каждом устройстве в доме стоит пароль или родительский контроль.

Но в межвременье девяностых этой заслонки между ребенком и жутью не было. Поэтому второй главный герой «Юдоли» — мальчик Костя, у которого на руке растет странный черный палец. Костя первым замечает приближение чего-то ужасного: изменилась передача «Спокойной ночи, малыши!», стали другими слова в привычных эстрадных песнях. Для взрослых телевизор — привычный фон, белый шум, для Кости — источник пугающих пророчеств. Кстати, Костя послушный мальчик и видел по телевизору не все страшное, какое мог: так, он не догадывается, что не нужно бы, прогуливая школу, заговаривать со странным незнакомым стариком, и тем более нельзя соглашаться перевести его через дорогу.

Сапогов мечется в поисках сатанинского пальца, а потом пытается шантажировать им колдунов, чтобы выбить себе статус самого большого и страшного темного властелина, невинное дитя Костя процарапывает себе на руке говорящую стигмату ржавым могильным гвоздем, а взрослые не замечают, как все ближе подступает царство Сатаны — Юдоль. Кстати, царапина говорит с мальчиком в стиле псевдофилософских статей из публицистики иеговистов** — перемешивая заумные рассуждения с суперпримитивными примерами из жизни. И, как полагается сектантскому проповеднику, подбивает мальчика принести жуткую очистительную жертву во имя «спасения мира».

Кстати, старики тоже прислушиваются и к сектантам, и к телевизору, только, в отличие от детей, полностью дееспособны — не фактически, так юридически. И главное, что сближает старого сатаниста с мальчиком-который-чудом-выжил в перестроечном дворе: и старый, и малый остро чувствуют неизбежность смерти. У них обоих очень много свободного времени. Отсюда внимание к телевизору и к сектантам, отсюда странные увлечения. И если так поразмыслить, получается очень жутко и небезопасно, что фольклор передается от старого к малому — то есть от слабого к слабому, от уязвимого к уязвимому, от того, кто, возможно, из ума уже выжил, к тому, кто ума еще не нажил.

Елизаров начал большое размышление о смерти в романе «Земля». Одни читатели «Землю» хвалили за масштабность, глубину, размах. Другие — ругали за то же самое: многословность, бессюжетность, замудренность. В «Земле» действительно не было ответов, что делать и кто виноват. Вернее, были, но какие-то безысходные: никто не виноват, ничего не поделаешь. «Земля еси и в землю отыдеши», все там будем, вопрос бессмертия не решен и, видимо, неразрешим, страх смерти в принципе преодолим, но стоит ли его преодолевать — один большой вопрос. Самой земли главный герой «Земли» боится, но признает этот ужас и от него отталкивается в размышлениях.

А вот Юдоль — другое дело. Юдоли вроде никто в романе, кроме мальчика Кости, всерьез и не начинал бояться, но все, включая, скорее всего, и читателей, очень не хотели бы в этой юдоли оказаться, потому что она вроде бы — это повседневность и есть, просто пустая, богооставленная, и жили без Бога как-то, в принципе можно и не начинать, но очень тошно уже от самих этих мыслей, от медленного и беспросветного ожидания завтра, в котором будет только хуже и со дна непременно постучат.

Боже, как грустна наша Россия, — сказал, послушав романтика Гоголя, реалист Пушкин. Елизаров — в первую очередь писатель, а не философ и не пропагандист, поэтому в «Юдоли» он очерчивает эту пустоту и бесцельность после падения огромной идеи, но не провозглашает, что немедленно нужно новое. «Юдоль» — не манифест, а исследование феномена: людям пусто и страшно, люди мечутся и впадают в крайности. Как это исправить? Непонятно, сначала нужно пережить. Иногда пережить просто невозможно, и тогда нужна смерть — как освобождение, передышка, возможность перерождения.

В том же издательстве АСТ, просто в другой серии, этим летом уже вышел роман, опирающийся на гоголевские кошмары. Это «Тума» Прилепина. Главный герой этого романа тоже осознает банальность зла, тем более что сам же его и творит изо дня в день, из года в год, обращаясь к Богу только затем, чтобы засвидетельствовать: «Я не изменюсь, Господи». «Тума» — текст невероятно актуальный, одно из определений нашего времени.

«Юдоль» тоже актуальна именно сейчас (в том числе — рядом с «Тумой», хотя прямой полемики между текстами нет), и тоже замечательно рефлексирует и фиксирует время, в котором живые завидуют мертвым. Оба текста подтверждают слова Достоевского, что все мы вышли из «Шинели» Гоголя. Просто у Гоголя все зыбко, и коварная шинель периодически оборачивается красной свиткой.

Но от Юдоли, кстати, спасение есть, и даже не обязательно приносить в жертву младенцев. Достаточно выключить телевизор. Не убрать звук, а именно выключить. Елизаров очень тщательно живописал каждое колдовское рыло и кладбищенскую бестию, которые выплескиваются из телевизора-в-романе в пространство повествования, чтобы внимательный читатель нашел в этом разнообразии важное общее: они все передразнивают нечто подлинное. Сатана — обезьяна Бога, как писал святой Ириней Лионский, которого потом цитировали очень многие философы. Значит, достаточно — как на словах это легко! — докопаться до подлинного в себе и в окружающем мире и за это держаться. В процессе обязательно станет страшно, но не зря ведь нас пугают наши писатели на сотнях страниц? Со страхом можно справиться.

Международное движение сатанистов признано в РФ экстремистским, его деятельность запрещена.

* Верховный суд России признал «Международное движение сатанизма» экстремистским и запретил его деятельность.

**Решением Верховного суда Российской Федерации от 20 апреля 2017 года и апелляционным определением Верховного суда Российской Федерации от 17 июля 2017 года религиозная организация «Управленческий центр Свидетелей Иеговы в России» и входящие в ее структуру территориальные религиозные подразделения были запрещены и ликвидированы.