Фантазия в стиле «бомж»: Дарья Екамасова и Марк Эйдельштейн снова вместе в драмеди «Ганди молчал по субботам»

В прокат вышел фильм «Ганди молчал по субботам», в основе которого лежит одноименная пьеса Анастасии Букреевой, с 2016 года пользующаяся популярностью у театральных режиссеров. Элементы театральности сохраняются и в экранной версии, хотя режиссер-дебютант Юрий Зайцев постарался придать «Ганди» кинематографичности, понимаемой прежде всего как обилие компьютерных визуальных аттракционов.

В центре истории о подростке, который привел бомжиху в дом своих обеспеченных родителей в знак протеста против их развода, — модный в последнее время актерский тандем Марка Эйдельштейна и Дарьи Екамасовой.

В ролях матерей героев Эйдельштейна Екамасова выступала в «оскароносной» «Аноре» и в драме взросления «Космос засыпает». А теперь она играет, если так можно выразиться, мать «суррогатную» — то есть фигуру, психологически замещающую для подростка реальную мать, которая себя дискредитировала (Виктория Толстоганова).

Впрочем, на самом деле саму идею семейной идиллии, сложившейся в голове у юного Саши (хотя он настаивает, чтобы его звали Мот), дискредитирует его отец (Евгений Коряковский), когда за семейным ужином ни с того ни с сего торжественно объявляет жене: «Аня, я ухожу от тебя».

Это одна из тех театральных сцен, которыми полон «Ганди», где актеры по большей части не разговаривают, а подают реплики, преподносят сентенции, озвучивают афоризмы, а то и парадоксы, как придуманные автором первоисточника, так и по мере сил добавленные авторами фильма (к работе над сценарием также была привлечена Лиза Цыганова, и вероятно, именно ее чувствительному взгляду на мир «Ганди» обязан пафосной сентиментальной мешаниной в своей последней трети).

От необходимости говорить большую часть фильма избавлена героиня Екамасовой, по изначальному замыслу автора пьесы наделенная только одной репликой: «Ганди», которую она потом развивает до фразы, ставшей названием.

Авторы картины пытаются копнуть глубже и придумать для фиксации бездомной Лизы на индийском гуманисте какие-то обоснования. Мот воображает себе какие-то варианты предыдущей Лизиной судьбы, которые на экране проиллюстрированы фотографией Ганди, разрисованной, как детскими карандашами, цветными компьютерными каляками-маляками. По одной версии Мота, Лиза помогала отцу-повару, работавшему в индийском ресторане, и положила слишком много карри в курицу, которую заказал Ганди, отчего он сжег нёбо и перестал разговаривать. В другой фантазии все «по классике» (с мажорской точки зрения): дочь юриста, Лиза, училась в Лондоне вместе с Ганди (хотя эта встреча, как и ресторанная, — явный анахронизм) и влюбилась в него, а поскольку Ганди «любил пострадать», она «переехала в Петербург, лучший город для страданий, взяла аскезу и стала бездомной».

«Я понимаю, что все это фигня», — комментирует сам же герой попытки авторов фильма добавить острых абсурдистских специй в исходную пьесу, где доминирует поток сознания Мота, пусть и не такой причудливый, как в киноверсии. Она, кроме того, дополнена отсутствующими в пьесе персонажами, например, дочкой замминистра, на которой родители мечтают женить героя. Девушка очень выразительно олицетворяет сытую буржуазию, вызывающую у Мота внутренний протест, и в этой роли идеально смотрится Екатерина Суворова, дочь бывшего директора киностудии «Ленфильм», под эгидой которой снят «Ганди».

На другом социальном полюсе картину озаряет своим харизматичным присутствием Олег Гаркуша в эпизодической роли несостоявшегося космонавта по фамилии Гагарин, в 90-е оставшегося без работы и спившегося, а теперь обустроившего что-то вроде благотворительной организации «Ночлежка», хотя и не с таким размахом.

Руководитель настоящей «Ночлежки» (при поддержке которой снят «Ганди») Данил Краморов после премьеры в кинотеатре «Ленфильм» прочел небольшую, но очень познавательную лекцию о том, чем наши бомжи отличаются от американских. Правда, это не имеет большого значения для восприятия фильма, который едва ли можно всерьез рассматривать как социальную драму в силу экстравагантной сюрреалистичности режиссерской манеры, несмотря даже на то, что в эпизодах снимались настоящие подопечные «Ночлежки».

На первом плане в «Ганди» — скорее условные, эстетизированные бомжи, прежде всего бедная Лиза с тщательно продуманной, стилизованной под бомжеватость стрижкой и в чудесной дизайнерской хламиде, вытаскивающая из помойки аккуратно завернутую половинку шавермы. Не менее изысканно наряжена в стиле «бохо» красиво взъерошенная беспризорная маленькая разбойница Крис (Анастасия Красовская), отсутствующая в первоисточнике. С ней герой знакомится при самых романтических обстоятельствах — в трущобном закоулке она снимает с него кроссовки и отжимает телефон (в фантазийном облике Крис все-таки есть одна достоверная деталь — связка ключей от домофонов, подсмотренная у одного из подопечных «Ночлежки»).

По мере развития сюжета авторы фильма все больше переориентируются с внутренних переживаний разочаровавшегося в своей семье героя («Когда я вырасту, стану предателем, как папа, и буду ходить по магазинам, как мама») на социальную проблему. И к монологам Мота добавляется, например, такая фраза: «А вы знали, что бомжам не дают деньги, потому что у людей теперь все на кредитных карточках?»

Размышления героя, ближе к финалу надевающему бейсболку с английской надписью «Гуманизм — моя религия», после премьеры продолжил режиссер, подчеркнувший, что «очень важно давать деньги бездомным». Позиция, безусловно, человечная и богоугодная — хотя если вспомнить того же Махатму Ганди, то его отношение к милостыне как паллиативному средству, не устраняющему причину проблемы, было далеко не однозначным. Но возможно, милостыня больше нужна даже не тому, кто ее получает, а тому, кто ее подает, и душеспасительный эффект от фильма Юрия Зайцева будет заключаться в том, что зрители в следующий раз задумаются чуть дольше, выбирая, куда потратить деньги — на билет в кино или на спонтанную уличную благотворительность.

Лидия Маслова, специально для «Фонтанки.ру»