Генерал Салтыков и его сатиры: двести лет вместе

Головотяпство, благоглупость, злопыхательство — его авторству принадлежат эти и еще десятки слов в русском языке. Александр Ульянов, старший брат того самого Владимира, лично приветствовал его за «демократические убеждения», а Николай II читал незадолго перед расстрелом. Все это Михаил Салтыков-Щедрин, 200-летие которого отмечается сегодня.

Книги Салтыкова-Щедрина сейчас читают редко. Зато у современных интернет-пользователей в ходу афоризмы и расхожие цитаты от Михаила Евграфовича. В том числе те, которые ему не принадлежат. К примеру, нигде в огромном, 20-томном наследии не обнаруживается якобы щедринское: «На патриотизм напирать стали — видать, проворовались». Часто цитируемая фраза «Если на Святой Руси человек начнет удивляться, то он остолбенеет в удивлении, и так до смерти столбом и простоит» также не принадлежит Салтыкову-Щедрину — это цитата из письма Лескова, приведенная в воспоминаниях Максима Горького. Перечень можно продолжать. А все потому, что сатирика Щедрина удобно использовать в качестве первоисточника всего острого и злободневного (пускай бы и фейка). Ведь Михаил Евграфович первым из отечественных писателей убедительно показал парадоксальную неизменность нашего российского общества, его по сути вневременность, по коей причине многие щедринские персонажи и «пережили», по словам Булгакова, «своего создателя» и по-прежнему комфортно обретаются среди нас… «Фонтанка» собрала некоторые факты о жизни и творчестве Классика, не удостоившегося памятника в обеих столицах.

Отец писателя был потомственным дворянином, но к древнему и знатному роду Салтыковых, внесенному в т. н. Бархатную книгу (родословный сборник. — Прим. ред.), не принадлежал (просто однофамилец). Отсюда соответствующее отношение к худородному Мишане со стороны лицейских однокашников-мажоров. Да, Михаил Евграфович учился в том самом, в пушкинском вузе, куда был переведен из московского дворянского института как лучший ученик. В январе 1844 года Царскосельский лицей переселился в столицу и стал именоваться Александровским: выпускником 1-го петербургского курса как раз и оказался Миша Салтыков. Жена Некрасова Авдотья Панаева вспоминала: «Я видела его еще в мундире лицеиста… Юный Салтыков и тогда не отличался веселым выражением лица. Его большие серые глаза сурово смотрели на всех, и он всегда молчал».

За учебу Салтыкова платила казна, так что выпускник должен был отработать на госслужбе не менее шести лет. В августе 1844 года 18-летний Михаил заступает на должность канцеляриста в Военном министерстве. К 1848 году выслуживает классный чин титулярного советника. После чего… его арестовывают: в дебютной повести «Запутанное дело» цензоры углядели «стремление к распространению идей, потрясших всю Западную Европу» (а Европу тогда сотрясали революции), и настучали в Третье отделение. В итоге Салтыкова уволили из министерства и сослали в Вятку, вменив вольнодумство и нарушение инструкции, запрещающей министерским клеркам печататься где-либо без дозволения начальства. Приговор завизировал лично Николай I.

Высочайшая опала, ссылка за вольнодумство, былое знакомство с крамольным экс-лицеистом Петрашевским (дружба с ним стоила Достоевскому каторги!) не поставили креста на казенной службе Салтыкова. Заняв в Вятке должность небольшого канцелярского чиновника, вскоре он получает назначение старшим чиновником по особым поручениям. Михаил Евграфович объявляет, что не будет брать взяток и поведет войну с мздоимцами и казнокрадами, чем вызывает ажитацию у провинциального бомонда. Салтыков засиживается на службе допоздна, не вылезает из командировок, гибнет «среди нелепых бумаг Губернского правления», свирепеет от сплетен завистников и забрасывает родных просьбами похлопотать «у милосердного монарха» о прощении. В перечень вятских служебных обязанностей Салтыкова входило и наблюдение за поведением высланных в губернию неблагонадежных лиц. Так что Михаил Евграфович составлял «рапортички» на себя любимого… Ссылка затянулась до кончины Николая I. Лишь когда престол занял его сын Александр, опальному литератору милостиво дозволили «проживать и служить, где пожелает». В ноябре 1855-го Салтыков вернулся в Петербург, был причислен к Министерству внутренних дел, а после назначен чиновником особых поручений при министре.

Вскоре в «Русском вестнике» начинают печататься «Губернские очерки» Салтыкова, где под видом вымышленного Крутогорска автор вывел опостылевшую Вятку с тамошними чиновниками и губернскими порядками. «Очерки» подписаны именем надворного советника Щедрина. Псевдоним приживется. Откуда он взялся? Михаил Евграфович как-то занимался следствием по делу вятских раскольников, и ему пришлось допрашивать 74-летнего купца-старовера Трофима Щедрина. Старец столь поразил молодого чиновника мудростью и выдержкой, что Салтыков взял в качестве псевдонима его фамилию. Но Салтыковым-Щедриным не подписывался никогда. В поздних дореволюционных изданиях фамилию псевдонима брали в скобки — Салтыков (Щедрин), а дефис и двойную фамилию стали использовать в ХХ веке.

Согласно легенде, «Губернские очерки» прочитал сам Александр II и якобы повелел: «Пусть едет служить, да делает сам так, как пишет». Так или иначе, но в марте 1858 года Салтыкова назначили рязанским вице-губернатором, а в апреле 1860 года перевели на аналогичную должность в Тверь. Именно этот период писателю потом долго не могли простить собратья-литераторы, хотя репутация Салтыкова как администратора и управленца была безупречной. Жандармский штаб-офицер, ведший негласный надзор в Твери за бывшим ссыльным, доносил: «Вице-губернатор Салтыков. Сведущ, деятелен, бескорыстен, требователен относительно сотрудников, взыскателен относительно подчиненных…»

В феврале 1862 года Салтыков вышел в отставку по состоянию здоровья. Но, возможно, поднадавили, учитывая, что в Рязани за лютость характера он удостоился прозвища «вице-Робеспьер», а в Твери по его ходатайству возбудили 22 уголовных дела. Салтыков собирается полностью отдаться творчеству. Да только оказалось, сочинительством много не заработаешь — обзаведшемуся семьей писателю перестало хватать на жизнь. А ведь в 1860–1870-е годы по размеру гонорара он неизменно входил в ТОП-10 самых оплачиваемых российских писателей: получая поначалу 125, а в дальнейшем 250 рублей за печатный лист (это меньше, чем платили Тургеневу, Толстому, Достоевскому, но больше, чем Лескову, Данилевскому, Успенскому).

Пришлось возвращаться на госслужбу. Не без поддержки однокашника по лицею, министра финансов Рейтерна, Салтыков получил место управляющего Казенной палатой в Пензе. Состоя в должности управляющего, он умудрился поссорить губернатора с местными дворянами и был перемещен на аналогичный пост в Тулу. Но и здесь «своими поступками возбудил общее неудовольствие и порицание». Да так, что теперь уже тульский губернатор признается, что находит совместное служение с ним невозможным… С октября 1867 года Салтыков управляет Казенной палатой уже в Рязани, наводя ужас уже на тамошнего губернатора Болдырева, которого обзывает «Тохтамышем, разразившимся над Рязанью». Из Третьего отделения на имя государя-императора ушла бумага, в которой неистового Салтыкова заклеймили «чиновником, проникнутым идеями, несогласными с видами государственной пользы и законного порядка». 14 июня 1868 года Михаила Евграфовича отставили со службы. Окончательно и бесповоротно.

Вытуривая Салтыкова на пенсию, его обошли полагающимся в таких случаях обязательным орденом. Вот только… Следует учитывать, что «непримиримый противник самодержавия», «великий революционно-демократический писатель» (так в школьном учебнике 1939 года), действительный статский советник Салтыков вышел в отставку чиновником IV класса (чин, соответствующий армейскому генерал-майору) с пенсией в 1000 рублей серебром в месяц. Для сравнения: школьный учитель получал примерно 800 рублей зарплаты, но — в год.

Писательская карьера Салтыкова начиналась с публикаций книжных рецензий в «Отечественных записках». К моменту оставления им государственной службы этот журнал продолжал существовать под общим руководством Некрасова. Снова поселившись в Петербурге, Салтыков становится соредактором и пайщиком «Отечественных записок». Он пишет и публикует в журнале «Историю одного города» и «Господ Головлёвых», создает свои лучшие (включая сказки) сатирические произведения, а после смерти Некрасова, по завещанию друга и коллеги, становится главным редактором. Из письма Салтыкова в редакцию «Вестника Европы» (ответ на журнальную рецензию «Истории одного города», апрель 1871 года): «Не „историческую“, а совершенно обыкновенную сатиру имел я в виду, сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною. Черты эти суть: благодушие, доведенное до рыхлости, ширина размаха, выражающаяся с одной стороны в непрерывном мордобитии, с другой — в стрельбе из пушек по воробьям, легкомыслие, доведенное до способности не краснея лгать самым бессовестным образом…»

К концу жизни Салтыков более-менее обеспечен, популярен и в известных кругах знаменит. У него в друзьях ближайший помощник императора Лорис-Меликов, петербургский градоначальник Федор Трепов, глава МВД Дмитрий Толстой (бывший лицеист, свой, из «братства»). Для них, равно для многих сотен почитателей, прежде всего из числа продвинутой интеллигенции, Салтыков никакой не обличитель, на основы покушающийся, а лишь едкий, остроумный, талантливый сатирик. Знаменитый юрист Кони констатирует: «Щедрин пишет для страсбургских гусей, которых раздражают, чтобы печень разрослась для паштета».

Весной 1884 года по распоряжению начальника Главного управления по делам печати Феоктистова «Отечественные записки» закрыли. Вскоре на квартиру к писателю явилась депутация студентов, дабы выразить возмущение беспределом правительства и выказать Салтыкову свою солидарность его «демократическим убеждениям». Депутацию возглавлял Александр Ульянов, старший брат будущего «наше всё» Ильича. Три года спустя Александра казнят, а в тот день он крепко пожмет руку писателю-демократу и представит ему свою сестру Анну Ильиничну. В 1970 году Евгений Евтушенко отразит этот момент в своей эпохалке «Казанский университет»:

«Не жмите так руку.
Мне больно.
Я старенький», 
— смеется Щедрин,
но ему не смешно.
Он, может, предвидит,
жалея любовно, что Саша Ульянов —
и зря и не зря —
оклеит бумагой когда-нибудь бомбу,
по образу книги ее сотворя…»

Что же касается Ульянова-младшего… По свидетельству Луначарского, Салтыков-Щедрин был одним из самых любимых писателей вождя мирового пролетариата: «Никем не пользовался Ленин так часто в качестве источника блестящих беллетристических иллюстраций к своим страстным статьям, как именно Салтыковым… На страницах сочинений Ленина фигурируют почти все щедринские герои в новых своих политических обличиях.» Владимир Ильич настоятельно рекомендовал «вспоминать, цитировать и растолковывать Щедрина», а в борьбе со своими политическими противниками использовал цитаты и фразы писателя «мягкотелый интеллигент», «гнилой либерализм», и — особо часто — «Иудушка». В учебнике по литературе 1939 года, в разделе, посвященном Салтыкову-Щедрину, была даже подглавка, которая называлась: «Образ Иудушки в высказываниях В. И. Ленина».

Одна из самых беспросветных книг в творческом наследии библиографии Салтыкова-Щедрина (а, может, и во всей истории русской литературы) — роман «Господа Головлёвы». Отдельной книгой он был впервые опубликован в 1880 году. Классик американской литературы Теодор Драйзер признавался, что после прочтения этого романа увидел в Салтыкове-Щедрине «не только выдающегося писателя своего народа, но фигуру мирового значения». Японцы, переведшие «Господ Головлёвых» на японский язык, убеждены, что этот роман — самое страшное произведение, показывающее истинное загнивание дворянства в России.

«Головотяпство», «благоглупость», «злопыхательство». Эти неологизмы придумал Салтыков-Щедрин. Также его перу принадлежит слово «халатный» в контексте необязательного исполнения своих обязанностей. А еще он придумал «умонелепствовать» и «душедрянствовать», но эти говорящие глаголы в дальнейшем не прижились… Сотрудники дома-музея Салтыкова-Щедрина в селе Спас-Угол Талдомского городского округа Московской области утверждают, что на самом деле Щедрин якобы «ввёл в русский язык около 600 новых слов», включая ставшее в перестройку международным «гласность». Но это, пожалуй, перебор.

90 лет назад могила писателя была перенесена с Волковского кладбища на Литераторские мостки. Вместе с ней «переехал» и бронзовый бюст писателя, выполненный еще при его жизни скульптором Леопольдом Бернштамом. Точнее, это копия того бюста, так как подлинник был украден вандалами в середине 1920-х. А вот в общепринятом смысле памятников Салтыкову-Щедрину, несмотря на его признанный статус классика, нет ни в Петербурге, ни в Москве. Нет и не было. Почто такая немилость? Возможно, то заурядная месть чиновников: бывших, нынешних, будущих. Очень уж они всегда были обижены на «прокурора русской общественной жизни» и «защитника России от врагов внутренних» Михаила свет-Евграфовича.

Предпоследняя запись в дневнике Николая II, датируемая 28 июня 1918 года, завершается предложением: «Начал читать VIII том Салтыкова». В данном случае речь идет о книге из полного 12-томного собрания сочинений Салтыкова-Щедрина (1905), в 8-й том которого вошли произведения «За рубежом» и «Господа ташкентцы». Последнему российскому императору и членам его семьи оставалось жить чуть меньше трех недель… Э-эх! Пораньше бы ему прочесть! Тогда бы Николай узнал, что «счастливее всего глуповцы оказываются при тех градоначальниках, которые просто дают народу пожить». А пригласи в бытность свою император к себе модного писателя Максима Горького, тот бы ему объяснил, что: «вообще невозможно понять историю России во второй половине XIX века без помощи Щедрина».

Мы начали этот рассказ со лжеафоризмов. Закончим же его фразами, которые точно принадлежат перу Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. Итак: