Фриз ДК Первой пятилетки, иллюстрации книг Детгиза, блокадная графика. Русский музей открыл выставку Алексея Пахомова

В бывших Константиновских покоях Михайловского замка — там, где зрители привыкли видеть большие академические картины в золочёных рамах, — до 27 октября открыта выставка работ Алексея Пахомова, приуроченная к его 125-летию. Вы увидите крупные вещи и книжную графику, работы, прославляющие юность и свежесть жизни, и блокадную «Ленинградскую летопись», некогда потрясшую столичных зрителей. Предыдущая выставка Алексея Пахомова проходила в 1986 году.

Отблески манеры Алексея Фёдоровича (1900–1973) мерцают и в современной академической графике; учеником мастера был его сын Андрей (1947–2015), ученики которого, в свою очередь, работают и сегодня. Несмотря на то что Алексея Фёдоровича знают в основном по блокадной графике и как мастера детской книжной иллюстрации, куратор выставки, заведующая отделом рисунка Русского музея Наталья Козырева делает акцент на монументальном чувстве формы художника.

Именно благодаря масштабу мышления мастера и чётким, лаконичным пластическим решениям его работы не теряются в объёмных парадных залах. По словам Натальи Михайловны, выставку изначально планировали открывать в более компактных пространствах на первом этаже, но в итоге в бывших Константиновских покоях раскрывается именно монументальный потенциал искусства Алексея Пахомова. На выставке нет вещей из других музеев и частных коллекций, Русский музей опирается на собственное собрание и показывает «избранное» — работы 20-х и 30-х годов и, конечно, блокадные серии.

Первый зал посвящён живописи: здесь вы найдёте работы на тему юности, изображения девушек и подростков в будто светящемся цвете и свете. Наталья Козырева указывает, что синий цвет у Пахомова наследует синему русскому льну, а ещё, пожалуй, небесным фонам в древнерусских фресках. Живопись Пахомова — уверенная и матовая, а через красочный слой просвечивает фактура холста, усиливая ассоциацию со льном. «Жницу» (1928) и «Работницу (Портрет в голубом)» (1927) вы могли видеть на постоянной экспозиции Русского музея. Не может не вызывать сожаление, что с таким тяготением к большой форме Пахомов не создал ни одной монументальной росписи.

Эскизы одного крупного проекта — росписи комнаты игр Дворца культуры им. Первой пятилетки «Хоровод всех наций» (1929) — можно найти в соседнем зале. Это фанерные щиты с наклеенными на них картоном и бумагой, которые расписаны темперой и акварелью. Композиция мастерская — динамичная и ненавязчивая, чёткая и не тяжелая, отдельно радует песочно-терракотовый тёплый колорит. Конечно, эскизам «повезло», что выставка проходит именно в этих залах — тут они смотрятся особенно хорошо. В других случаях, к сожалению, везения не случилось.

«Это был заказ на фриз для комнаты игр Дворца культуры им. Первой пятилетки (здание, которое построили на месте старого Литовского рынка и снесли в 2005 году ради строительства новой сцены Мариинского театра. — Прим. ред.), — рассказывает Наталья Козырева. — Нужно было оформить стену справа и слева. Алексей Фёдорович придумал, чтобы дети бежали навстречу друг другу и одновременно будто танцевали. И хотя задача стенописи, конечно, привлечь внимание, она не должна давить. Она живёт в своём ритме, а человек под ней — в своём. Художник сформировал ритмические группы, расставил акценты. В итоге сначала во Дворце культуры не достроили комнаты игр, а после войны его начали перестраивать, и фриз не состоялся».

Куратор напоминает, что Алексей Пахомов, как и Александр Дейнека, принадлежит к первому поколению, воспитанному советской школой, — он, как и Дейнека, и Вячеслав Пакулин, и другие основатели «Круга художников», искал большие темы. Неслучайно он опирался на древнерусское искусство, Возрождение и Древний Египет — эта база и позволила Пахомову стать универсальным мастером.

«Он начинал как живописец, стал одним из ведущих ленинградских мастеров, — рассказывает Наталья Козырева. — Но так сложилось, что во ВХУТЕМАСе он учился у Владимира Лебедева, который вскоре перешёл в Детгиз и призвал своих учеников работать над новой детской книгой».

Алексей Пахомов был не из тех, кто высказывается манифестами, но он блестяще — лучше любых критиков — написал о себе. В книге «Про свою работу» художник признался: «Не нашей (в том числе Александра Самохвалова, Юрия Васнецова и других товарищей художника. — Прим. ред.) виной, а нашей бедой было то, что мы были вынуждены вместо фрески писать на холсте и не для всамделишных, а для воображаемых дворцов. Я начал замечать что „вся рота идёт в ногу“, а я один не „в ногу“. <…> И я оставил живопись. Мне оставался рисунок, там я никакого разлада со средой не чувствовал».

Пахомов, конечно, был не один такой — можно вспомнить большую выставку Лидии Тимошенко «Юность эпохи», которая прошла два года назад в МИСПе. Художница тоже с какого-то момента занималась живописью только «для будущего», не имея возможности выставляться, и так же работала в книжной иллюстрации, создав, возможно, лучшие из существующих иллюстраций к «Евгению Онегину», которые и сегодня покоряют читателей в переизданиях.

Алексей Пахомов тщательно искал форму и средства выразительности для каждого конкретного случая — издания, или, как сказали бы сегодня, проекта — и не останавливался на одной манере, хотя так было бы гораздо проще. Наталья Козырева подчёркивает, что графика интересовала Пахомова именно широтой спектра средств выразительности. Рисунки его родной деревни Варламово конца 1920-х годов — пример тончайшего осмысленного рисования, которым владели далеко не все художники. А занявшись детской книжной иллюстрацией, он к каждой книге искал особый подход, который отражал бы суть и характер литературных текстов.

«Посмотрите, все его книги не похожи друг на друга, — продолжает рассказ Наталья Козырева. — Здесь есть иллюстрации к книге „Гулливер в стране лилипутов“, которые зрители видят редко и о которых почему-то мало вспоминают. А Пахомов придумал своего героя: у него Гулливер — это юноша, мальчик, который играет в свою придуманную игру с лилипутами. Это совершенно новый взгляд на историю с Гулливером, игра в игре».

Завораживают иллюстрации к книге Редьярда Киплинга «Кошка, гулявшая сама по себе» (1926) — это изображения, процарапанные на туши, ведь в книге события происходят в тёмной пещере при свете костра «в ту далёкую пору, когда Ручные Животные были Животными Дикими». Пахомов писал, что в этой художественной находке он использовал личные впечатления — вспоминал, как в детстве отец брал его с собой «овин топить». Овин — часть гумна, своеобразная печь, которую топили накануне молотьбы, чтобы высушить снопы, она-то и была похожа на пещеру.

При этом редактору Детгиза иллюстрации Пахомова приходилось отстаивать, потому что уже в середине 1920-х годов относительно таких работ возникли сомнения, что «зритель не поймёт», которые ударяли и по художникам. Наталья Козырева добавляет, что в действительности зрители, вполне вероятно, поняли бы, но из-за этого искусственного заслона просто не увидели некоторых выдающихся работ.

Заканчивается рассказ о художнике контрастно: зал, посвящённый солнечному пионерскому детству, соседствует с залом блокадной графики. Живопись и литографии «солнечной» серии 1930-х годов — торжество светотени и пластического начала, ну а в блокадной графике будто те же самые очень молодые люди проживают весь ужас войны.

В дневнике Георгия Лебедева, который в период блокады был заместителем директора Русского музея и оставался в Ленинграде — директор Пётр Казимирович Балтун отправился в эвакуацию в Молотов (Пермь), — есть яркий эпизод.

«8 августа 1943, — писал он, — художник Пахомов рассказывал: утром я, знаете, гимнастикой занимаюсь. Вчера влез на крышу, разделся, облился водой… В это время в соседний дом — снаряд. Меня кирпичом обсыпало, а волна опрокинула на бок. Немного ушибся. Затем нагишом, весь в грязных потёках, сбежал вниз».

В период блокады Алексей Пахомов жил на Кировском проспекте (Каменноостровском) либо в общежитии Союза художников на Герцена, 38 (сегодня — Большая Морская, 38), где была литографская мастерская.

«Там было общежитие художников, ведь у них не было сил куда-то перемещаться, — рассказывает Наталья Козырева. — И важно помнить, что рисовать на улицах в блокаду разрешали только некоторым художникам. Такое разрешение было, например, у Вячеслава Пакулина, а у Алексея Пахомова разрешения не было, но у него была очень хорошая зрительная память. Поэтому сюжеты, которые он создавал, — это не зарисовка с натуры, но обобщённый образ».

Лица в блокадной графике получились красивее и круглее, чем в реальности. «Ленинградцы в 1942 году, конечно, выглядели не столь замечательно», — отмечает куратор. У Пахомова получились как бы воссозданные на основании увиденного композиции, при этом некоторые из них выраженно классичные. Наталья Михайловна говорит про лист «В очаге поражения»: «Уже тогда эту композицию воспринимали как парафраз „Снятия с креста“. Для нас сегодня это очевидно, но тогда никто не сопоставлял композицию современного художника с классикой».

Первая выставка работ художников, работавших в блокаду, открылась там же, в Союзе художников, в январе 1942 года. Осенью её повезли в Москву, и листы Пахомова увидели на Большой земле. А ведь тогда о блокаде знали мало — работала цензура, в письмах рассказать о происходящем было невозможно. Зрители выставки в ГМИИ им. Пушкина испытали настоящий шок и ужас, увидев работы из осаждённого города. Считается, что слава Пахомова началась именно тогда, а работы 1920–1930-х годов оказались «в тени» военных листов.

Выставку в Михайловском замке не назвать полной — всё-таки это только работы Алексея Пахомова из собрания Русского музея, — но это важный для Петербурга проект и очень внутренне «собранное» искусство. Этой ясности сегодня как раз не хватает.

Анастасия Семенович, специально для «Фонтанки.ру»