Слушать, чтобы жить: Ольга Берггольц в эфире блокадного радио

Оказавшись на радио случайно, она стала голосом блокадного Ленинграда. В самые страшные дни этот голос помогал осажденному городу не просто существовать, а жить, сохраняя человеческое достоинство. 16 мая исполняется 115 лет со дня рождения поэтессы Ольги Берггольц.

О ее служении — иначе и не назовешь — в Радиокомитете мы вспоминаем с Василисой Савёловой, старшим научным сотрудником Государственного музея политической истории России, автором выставки «Внимание! Говорит Ленинград, у микрофона Ольга Берггольц».

Фигура Ольги Берггольц сложна и интересна: с детства она была религиозным человеком, но в подростковом возрасте ее мировоззрение изменилось. Вместо веры в Бога — пылкая вера в коммунизм, вместо длинных светлых кос — короткая стрижка. И вот перед нами — девушка словно с полотна Дейнеки. Первое опубликованное и подписанное ее именем стихотворение называлось коротко и просто — «Ленин». В 16 лет ее «благословил» Корней Чуковский, сказав, что со временем она станет настоящим поэтом.

Юношеские идеалы жестоко рушатся в 1937-м. Сначала она проходит свидетелем по очередному сфабрикованному делу — после допроса с пристрастием переносит преждевременные роды. Ее исключают из Союза писателей и выгоняют с работы. Спустя полтора года она арестована как «активная участница контрреволюционной террористической организации». На свободу вышла через полгода (дело закрыли за недоказанностью состава преступления), но за это время снова потеряла ребенка — в тюремной больнице.

«Мы видим, что государство ее сминает, пропускает через мясорубку. И она вроде бы сломана, но, как ни парадоксально, именно война дает ей возможность возродиться и быть полезной для своего общества», — говорит Василиса Савёлова.

Буквально в первые дни войны Ольга Федоровна идет к ответсекретарю Ленинградской писательской организации Вере Кетлинской и спрашивает, чем она может быть полезна. Та направляет Берггольц в распоряжение литературно-драматической редакции ленинградского радио. Первый раз поэтесса вышла в эфир в августе 1941 года и вела свои «Радиохроники» практически ежедневно на протяжении всей блокады.

«Внимание, Ленинград, у микрофона поэтесса Ольга Берггольц», — такими словами начинала она свои выпуски.

Нигде и никогда радио не играло такой роли, как в блокадном Ленинграде. Газеты в первые месяцы осады мало кто видел, зато черная «тарелка» репродуктора была в каждой городской квартире. Больше 1000 радиорупоров висели и на улице. Они словно «передавали» друг другу ослабевших жителей города: люди перемещались от одной радиоточки до другой на звуки голоса или метронома.

По радио зачитывали новости и репортажи с фронта, читали сказки детям и включали песни по заявкам от бойцов. И, конечно, слушатели ждали, когда в эфире появится знакомый голос Ольги Берггольц: она рассказывала о поездках на фронт, поздравляла горожан с праздниками и, разумеется, читала свои пронзительные стихи.

Я говорю с тобой под свист снарядов,
угрюмым заревом озарена.
Я говорю с тобой из Ленинграда,
страна моя, печальная страна …

… Мы будем драться с беззаветной силой,
мы одолеем бешеных зверей,
мы победим, клянусь тебе, Россия,
от имени российских матерей!

Этим стихам верили, ведь их автор, так же, как и все, голодала, потеряла мужа, умершего от дистрофии, преодолевала повседневные тяготы жизни в окруженном городе. В своих произведениях она часто обращалась к женщине Ленинграда — как к своей соседке, подруге, и эта доверительная интонация «срабатывала».

Но люди слушали стихи,
как никогда, — с глубокой верой,
в квартирах черных, как пещеры,
у репродукторов глухих.

«Что интересно: в самом радиоэфире Ольга Берггольц подбадривала людей, не давала им свалиться в эту духовную „яму“. Но в дневниках высказывает опасения по поводу будущего Ленинграда», — отмечает Василиса Савёлова.

Действительно, читаем дневники:

«У меня страшная, инстинктивная тревога за город, — пишет она. — Его сейчас взять проще простого: кто же будет драться? Армия, стоящая в кольце, истощена. Население вымирает. Город ждет страшная судьба».

Но в этих же записках Берггольц отмечает — если ее стихи помогут кому-то выстоять, она будет их писать:

«Единственная связь с миром — радио, и вот доходит в этот черный, отрезанный от мира угол — стих, мой стих, и людям на мгновение в этих углах становится легче, — голодным, отчаявшимся людям. Если мгновение отрады доставила я им — пусть мимолетной, пусть иллюзорной, — ведь это не важно, — значит, существование мое оправдано».

Выступления Берггольц имели такую силу, что немцы внесли ее в список советских деятелей, которые сразу будут расстреляны, как только Ленинград будет захвачен.

Как служащие работники Радиокомитета получали маленький продовольственный паек: как известно, первой блокадной зимой он дошел до 125 г хлеба. Предельно истощенную Берггольц в марте 1942-го друзья отправили в Москву. Там Ольга Фёдоровна с отчаянием поняла, что и страна, и столица не знают правды об обстановке в Ленинграде. Слово «голод» не давали произнести даже в стихах. Она провела в столице меньше двух месяцев, постоянно порываясь обратно в «морг», так поэтесса называла родной город.

О своих столичных впечатлениях поэтесса написала в Ленинград своему коллеге по Радиокомитету и будущему мужу Георгию Макогоненко:

«… Знаешь, свет, тепло, ванна, харчи — все это отлично, но как объяснить тебе, что это еще вовсе не жизнь, — это СУММА удобств. Существовать, конечно, можно, но ЖИТЬ — нельзя. И нельзя жить именно после ленинградского быта, который есть бытие, обнаженное, грозное, почти освобожденное от разной шелухи…»

После возвращения из Москвы Берггольц пишет еще более пронзительно. В блокадном городе выходит, например, ее «Ленинградская поэма». Строки «Сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам» сразу же стали знаменитыми.

Немногие знают, что в большой степени именно благодаря Ольге Берггольц жители блокадного Ленинграда услышали Седьмую симфонию Шостаковича. И премьера была вовсе не в городе на Неве: впервые это грандиозное произведение исполнили 5 марта в Куйбышеве (Самаре). Затем Ленинградскую симфонию сыграли в Москве, где ее услышала Ольга Фёдоровна. Вернувшись домой, она поделилась впечатлениями в эфире.

«И вот уже летом было принято решение, что нужно передать партитуру Шостаковича в Радиокомитет, и именно Большой симфонический оркестр Радиокомитета должен исполнить эту симфонию — он единственный работал в годы блокады в Ленинграде», — рассказала Василиса Савёлова.

Но когда ноты передали дирижеру Карлу Элиасбергу, он схватился за голову: партитура предусматривала участие 100 музыкантов, а в оркестре было всего 15. Где взять остальных? По радио объявили, что городская филармония ищет музыкантов, которых просят явиться в Радиокомитет. И люди начали откликаться. Сам шатаясь от слабости, Элиасберг обходил госпитали в поисках исполнителей. Помогло и командование — специально для исполнения симфонии с фронта отзывали музыкантов и направляли их в осажденный город. Артистов кормили горячим обедом в столовой Горсовета, чтобы у них были силы играть.

Премьера в Ленинграде состоялась 9 августа 1942 года. В этот вечер работали не только музыканты, но и артиллеристы: перед ними была поставлена задача во что бы то ни стало подавлять нашей огневой мощью немецкие орудия. И ни один снаряд не упал рядом с филармонией.

В ночь на 18 января 1943 года пришла новость о прорыве блокады. Сообщить об этом доверили Ольге Берггольц — к тому времени уже музе Ленинграда:

«Ленинградцы, дорогие соратники, товарищи, друзья! Блокада прорвана!» («…мы знаем, что этот прорыв еще не решает окончательно нашу судьбу… немцы-то еще на улице Стачек, 156», — пишет одновременно в дневнике.)

О том, что происходило в это время в Доме Радио, известно из письма Ольги Фёдоровны сестре Марии: «У нас всё клубилось в Радиокомитете, мы все рыдали и целовались, целовались и рыдали — правда!» В эти памятные дни в продажу поступила книга «Ленинградская поэма» («… покупали за хлеб, от 200 до 300 грамм за книгу. Выше этой цены для меня нет и не будет», — читаем в «Автобиографии»).

А вот салют Победы комментировала не она: вместе с другими ленинградцами была в это время на Дворцовой площади.

Парадоксально, но после 1945 года блокадная муза стала… ненужной. Слишком неудобной была ее фигура для властей: резкая, говорившая и писавшая то, что считала нужным. Ее начали публично критиковать: зачем продолжает писать о трудностях блокады? Сталинскую премию за творчество военных лет ей не дают. От новых репрессий спасает только звездный статус.

Ольга Берггольц умерла в ноябре 1975-го. Она просила похоронить ее на Пискаревском кладбище, «со своими». Но в этом ей отказали. Похороны прошли на Литераторских мостках. Зато на Пискаревском кладбище об Ольге Фёдоровне всегда будут напоминать ее знаменитые строки: «Никто не забыт, ничто не забыто».

«Это нам сейчас кажется: ну, подумаешь, — радио, — рассуждает Василиса Савёлова. — А когда ты, допустим, один живешь, и вокруг летят бомбы, всё разрушено, именно бодрый голос из репродуктора вселяет в тебя надежду. Сама Ольга Берггольц говорит: мы научились жить. Не существовать, а именно жить в тех условиях, в которых они оказались. Ее стихи врачевали. Если бы не они, многие из нас могли бы и не появиться на свет, потому что надежды нет».

Кстати, о потомстве.

«… Черт тебя знает, потомство, какое ты будешь… И не для тебя, не для тебя напрягаю я душу… а для себя, для нас, сегодняшних, изолгавшихся и безмерно честных, жаждущих жизни, обожающих ее, служивших ей — и все еще надеющихся на то, что ее можно будет благоустроить…», — вот так к нам сегодняшним обращается Ольга Фёдоровна.

На этом, пожалуй, поставим точку. А лучше — возьмем томик стихов Ольги Берггольц и почувствуем в них дыхание жизни вопреки обстоятельствам.