Рай для мигрантов, ад для французов

Францию сотрясают протесты. И уже ясно, что дело не в школьных проблемах, а в чем-то гораздо большем. Ольга Смирнова уже 5 лет живет во Франции. Она родом из Петербурга, работала в Москве, пять лет назад вышла замуж за состоятельного француза — банкира и бизнесмена. Они живут на своей вилле на Лазурном берегу. Казалось бы, чего еще желать? Но только жизнь во Франции в последнее время совсем не такая, как в кино. И французов она достала. В том числе и состоятельных французов. Ольга Смирнова рассказала почему.

В городке рядом с Ниццей, где Ольга живет с мужем Жилем, школьники побузили только два дня: 2 и 5 октября, в пятницу и понедельник. О готовящихся протестах дети получали рассылки в мессенджерах. Сами митинги проходили снаружи школ, а внутри шла учеба. Кто хотел, тот учился, но, естественно, многие не хотели.

После 5 октября у школьников желание протестовать закончилось. Но то, что начиналось как относительно безобидные выступления детей, переросло в массовые ожесточенные столкновения взрослых.

— По телевизору сейчас все новости только об этих бунтах, — говорит Ольга. — У нас на Лазурке спокойно. Но социальное напряжение буквально разлито в воздухе.

Францию принято считать социальным государством, заботящимся о своих гражданах. С передовыми медициной, образованием, высоким уровнем жизни. Страной, где царят «свобода, равенство, братство». Но, по словам Ольги Смирновой, все это в прошлом.

В сегодняшней Франции нет ничего хуже, чем заболеть, пенсионеры в магазинах, как и в России, ходят с пустыми тележками, а государство устроено так, что французы спонсируют многодетных мигрантов.

Один из ключевых показателей заботы государства о гражданах — состояние медицины. По словам Ольги, по сравнению с Россией во Франции медицины нет никакой (при любых болезнях назначают парацетамол — Doliprane). Она рисует какой-то апокалипсис.

— Во Франции нет системы поликлиник. Кабинет терапевта находится на одной улице, лора — на другой, окулиста — на третьей. Если в Москве я могла спокойно бесплатно и быстро прийти к терапевту (и по его направлению попасть к узкому специалисту), то во Франции так не получится. Приема к терапевту (généraliste) придется подождать неделю или больше. А если мне нужно срочно? Скорая помощь есть, но то, как она едет, — отдельная история: сначала тебе дают по телефону удлиненную консультацию, а потом решают, выезжать или нет. Когда мы в последний раз вызывали скорую мужу (думали, что у него инфаркт), так ее и не дождались.

Во Франции, как и в России, — два вида страховой медицины — аналоги наших ОМС (государственная система страхования) и ДМС (дополнительная страховка, за которую платит гражданин). Но помощи по ОМС не дождаться. Те, кто нуждается в срочной помощи, бегут к платному врачу. А это минимум 30 евро за прием у терапевта, но не факт, что к нему запишешься, особенно в сезон, когда гуляют вирусы. Посещение врачей-специалистов — только по направлению терапевта. И на каждом этапе надо платить.

В аптеках без рецепта продадут только парацетамол, аспирин и БАДы. Без рецепта не купить даже глазные капли. Ольга периодически ездит в Россию, чтобы проходить медобследования, и возвращается на Лазурный берег с «целым чемоданом лекарств», необходимых для жизни. Основная же масса французов, по ее словам, ставят себе диагнозы сами с помощью интернета, а лечатся БАДами.

Конечно, в особо экстренных случаях больного могут отвезти в госпиталь, там сделают обследование. Но лучше туда не попадать.

— Во французских госпиталях работают сплошь приезжие, — рассказывает Ольга. — У моего мужа хорошая медицинская страховка и неплохое здоровье. Но когда он ложился на плановую операцию в одну из лучших платных клиник страны, ему дважды не могли сделать эпидуральную анестезию. На следующий день, медсестра, ставя катетер в вену, тоже долго не могла найти ее и робко прошептала: «Месье, только не говорите моему руководству. Я работаю всего два дня». На третий день после операции Жиля отправили домой, а у него все болит. Когда он уже корчился от боли, выписали все тот же парацетамол и от судорог — нейронтин. Хорошо, что у нас были лекарства, привезенные из России!

Второй показатель социального государства — образование.

Во Франции школы бесплатные. Устроить в них ребенка в принципе не проблема даже приезжему. Для детей мигрантов существуют специальные адаптационные классы и педагоги. Но уровень обучения ниже, чем в России. Сын русской подруги Ольги Смирновой, который перед отъездом во Францию, учась в Москве, был хорошистом, постепенно съезжавшим на тройки, стал в парижской школе круглым отличником. И поначалу удивлялся, что там девятиклассники выполняют задания для российского 7-го класса, да и сами по себе какие-то инфантильные.

«Они все маленькие. Не по возрасту, а по мировосприятию!» — говорил мальчик матери об одноклассниках.

Ольге жаль молодых французов. Их не учат думать, они все больше полагаются на искусственный интеллект (например, многие повара для того, чтобы приготовить блюдо, теперь ищут его рецепт в интернете) и даже не помышляют о поисках альтернативы.

Поступить после школы в вуз (хоть в знаменитую Сорбонну) во Франции не проблема. На первый курс принимают почти всех после успешной сдачи нашего аналога ЕГЭ (на минимальный проходной балл — нашу «тройку»), среднего балла аттестата и мотивационного письма. Кто замотивирован и хочет учиться в университете, тот попадает! Но потом идет серьезный отсев. Те, у кого за плечами слабая школьная программа, учиться в вузе просто не в состоянии. Они могут прервать обучение и нанять репетитора, но тут возникает вторая проблема — на что жить? Общежитий не хватает, большинство студентов арендуют жилье. А за тесную комнатушку на окраине Парижа надо в месяц выложить минимум тысячу евро.

Французы беднеют — это главное, что нужно знать о сегодняшней Франции.

Средняя зарплата во Франции после вычета налогов — 2000-2500 евро (180-225 тыс. руб. по нынешнему курсу), в Париже — больше. Но не спешите завидовать. Цены на оплату ЖКХ, особенно газа и электроэнергии, так выросли, что даже богатые люди зимой теперь включают отопление часа на четыре в день. Горячая вода стала роскошью.

Знакомый француз приезжал в Москву, остановился в квартире подруги Ольги Смирновой. Зашел в ванную и пропал там очень надолго. Подруга забеспокоилась, стала стучать. Но француз объяснил, что просто отвык от горячей водой и теперь наслаждается ею.

Когда-то квартиры отапливались газом — он был дешев. В домах стояли котлы. Потом газ подорожал, и от них стали отказываться — устанавливать электрорадиаторы. А сейчас выросли цены и на электричество. Для сравнения: 1 кВт·ч в Подмосковье стоит 9,1 рубля, во Франции — 19,4.

Зимой Ольга и Жиль включают на четыре часа электрическое отопление — греют дом к приходу детей. Они поставили себе лимит — тратить 22 евро в день на тепло и свет (то есть 660 евро в месяц, или, по нынешнему курсу, почти 60 тысяч рублей), но не всегда получалось в эту сумму вписаться.

Снять однокомнатную квартиру в 40 квадратных метров на окраине Парижа — это около 2000 евро (180 тыс. руб.) в месяц, а двухкомнатную в хорошем районе — в два раза больше. Но, чтобы тебе ее сдали, необходимо документально подтвердить доход, в три раза превышающий арендную плату.

Французы сегодня экономят на еде и одежде.

Для того чтобы российский читатель получил представление о мире цен, в котором они живут, Ольга Смирнова прислала фото ценников из гипермаркета «Ашан» (стоимость в переводе на рубли за 1 кг):

• Картофель (по акции) — 315 руб.

• Гречка (самая дешевая украинская)– от 269 до 380 руб.

• Фасоль — 207–243 руб.

• Рис — 311–413 руб.

• Сахар — 480 руб.

• Капуста — 450 руб./кочан!

• Помидоры — 541 руб.

• Перец сладкий — от 325 до 560 руб.

• Говядина — 1800 руб. (минимальная цена по скидке).

У Ольги и Жиля семья из четырех человек. Если три года назад продуктовая корзина на неделю обходилась им в 200-300 евро, то теперь больше 400. При этом Ольга видит, что французы стали редко покупать мясо, а если и берут, то один-три тоненьких кусочка, видимо на каждого члена семьи. У французских пенсионеров в гипермаркетах такие же пустые тележки, как и у российских. Они подолгу выбирают себе одно яблочко, считают чуть ли не каждую фасолинку.

— Раньше французы шили себе одежду в ателье. Теперь ткани стали так дороги, что многие ателье закрылись, а народ носит всякое тряпье и синтетику. Они говорят, что кожаная обувь и куртки — это неэкологично, а на самом деле просто для них это стало дорого, — продолжает Ольга Смирнова.

Она всю одежду и обувь из натуральных тканей и материалов привозит из России!

У француженок в моде естественная седина, а на самом деле это позволяет им реже посещать салоны красоты. Даже небедные сестры ее мужа Жиля не пользуются косметикой класса люкс. Они посещают сетевые магазины, где покупают себе крем подешевле.

Французы стали приобретать гораздо меньше машин. В 2022 году во Франции было зарегистрировано всего 1,5 млн. новых легковых автомобилей — уровень 1970-х годов! А в 2025-м и того меньше — 1 млн.

— Когда мы с Жилем еще не были женаты и он, приезжая ко мне в Москву, в обычный спальный район, выглядывал из окна и видел припаркованные во дворе джипы и «Мерседесы» последних моделей, говорил: «Как-то вы тут роскошно живете», — вспоминает Ольга Смирнова.

В последнее время во Франции появились очереди за бензином. Если хочешь заправиться относительно дешевым на заправке «Тоталь», нужно постоять с полчаса или бензина там вообще может не быть. Но есть вариант заправиться без очереди на заправке другой фирмы, где бензин есть, но там цены выше.

Французов считают большими патриотами всего французского. Но в последние годы Францию пожирает глобализм. Еще с 1970-х годов ее традиционную экономику стали рушить налогами, административными требованиями, позже европейскими нормами. Место маленьких предприятий, магазинчиков, фермерских хозяйств заняли большие корпорации, супермаркеты.

Ольга и Жиль живут на юге. Казалось бы, здесь должны быть свои помидоры и персики, своя свежая рыба. Но их практически нет, хотя раньше, по словам Жиля, все это было.

— А сейчас в «Ашане» недозрелые персики из Испании или Марокко, пластмассовые помидоры из Алжира или Египта, замороженная (размороженная в магазине), явно привозная рыба. Повсюду фастфуды, сетевые кофейни. Почти не осталось заведений французской кухни. Потому что из-за подорожания продуктов содержать их стало невыгодно. Торт весом 500 грамм в кондитерской «Lindt» стоит 70 евро (6312 руб.).

Франция обезличивается. Теряет свою моду, кухню, вкус. Вместе с ними исчезает и французский дух.

Раньше французы могли видеть и ценить красоту даже в чем-то неприметном. Могли различить «ноты земли» во вкусе вина. Среди них было много художников, дизайнеров, поэтов. Потому что прежде французы мыслили гораздо свободнее, чем сейчас. Теперь на первый план выходят другие качества — «бережливость» на грани со скупостью и расчетливостью.

Еще один важнейший показатель социального государства — поддержка семей. Во Франции сложилась парадоксальная ситуация. Французы сегодня спонсируют семьи многодетных мигрантов, но при этом могут с трудом выкормить лишь одного своего ребенка. Именно выкормить, потому что так-то на детей во Франции предоставляется много разных льгот.

Женятся французы обычно после 30 лет, когда уже получили образование и более-менее стабильную работу. Как только рожают, сразу же берут ипотечный кредит — переезжают из съемного жилья в какое-никакое свое. И вот тут попадают в ловушку — их уровень жизни сразу же падает. С одной стороны, надо выплачивать ипотеку (проценты по кредитам во Франции низкие, но цена самого жилья высока), а с другой стороны, мать нормально работать больше не может и вся нагрузка по зарабатыванию денег ложится на одного члена семьи — отца.

— Детсадов в российском понимании с кроватками и «тихим часом» во Франции нет. Есть «материнские школы», в которых дети с 3 до 5 лет могут находиться до 14-15 часов. Мамы при таком графике не могут полноценно работать. И длинных декретных отпусков, как в России, во Франции нет: всего 16 недель — 6 до предполагаемой даты родов и 10 недель после них. Потом мамы обязаны выйти на работу или уволиться, — объясняет Ольга Смирнова. — Понятное дело, большинство из-за необходимости находиться с ребенком выбирают второе. Можно, конечно, нанять няню, но редкая молодая семья, выплачивая ипотеку, может себе позволить еще и эту дополнительную трату.

Помощь родителей тоже не вариант. Французская подруга, у которой есть внук, жаловалась Ольге, что она в силу возраста уже и работать не может, что хотела бы помочь сыну — сидеть с внуком и высвободить невестку, чтобы та вернулась в свою строительную фирму и помогала выплачивать ипотеку. Но бабушка не может уйти со своей работы, потому что во Франции осуществляется поэтапное повышение пенсионного возраста и с 2027 года для получения полной пенсии этой женщине необходимо трудиться до 64 лет (а кому-то и до 67)!

— Подруга со слезами на глазах жаловалась мне на несправедливость: она всю жизнь работает, выплачивает все отчисления и налоги. И в то же время налоги, которые платят французы, перетекают в карманы мигрантов. Государство выплачивает пособие: 6,8 евро на человека в сутки. Пособие по безработице от 1000 до 1500 евро в месяц. Если бесплатное жилье не предоставляется, беженец может получать еще примерно 400 евро в месяц для покрытия расходов на проживание. Плюс пособия на детей: чем их больше, тем больше денег получает семья.

По словам Ольги, после рождения второго ребенка для многих мигрантов нет смысла полноценно работать. Высокооплачиваемую работу (более 2500 евро) они не найдут, так как не имеют хорошего образования. Обычно глава семьи подрабатывает каким-нибудь курьером, жена сидит дома. Но по сравнению с местами, откуда они приехали, во Франции у них просто райская жизнь.

— У меня есть знакомая семья сербов. Они живут в пригороде Парижа в двухкомнатной квартире вшестером: мама, папа, бабушка, дедушка и двое детей. Говорят, что им очень тяжело. А в семьях из Африки еще больше жильцов на квадратный метр, — говорит Ольга.

И это ключевой момент.

Французы имеют право на большинство тех же льгот, что и мигранты, в том числе на пособия на детей. Но у них гораздо выше уровень притязаний. Они привыкли к другому уровню жизни и хотят создать для своих детей те же условия, в которых выросли сами. Например, в их понимании у каждого ребенка должна быть отдельная комната.

Жиль часто с ностальгией рассказывает Ольге о том, какой была жизнь во Франции в 1980–1990-е годы, каким высоким было тогда качество образования, еды, как было просто лечиться. Но с тех пор все изменилось. И обеспечивать хотя бы минимальный комфорт для большинства французов с каждым годом становится все труднее. Французские семьи не рожают второго ребенка, потому что для большинства это будет означать серьезное снижение качества жизни.

Есть и еще одно препятствие для роста рождаемости. Около половины всех браков во Франции сегодня заканчиваются разводами, причем в первые же годы совместной жизни. А в стране такие законы, что для мужчины развод можно сравнить с личным банкротством.

Мало того, что на нем, как правило, висит ипотека, он должен будет чуть ли не все, что имеет, отдать бывшей супруге и ее содержать. Редкий француз после развода может себе позволить жениться во второй раз, так как тащит на себе бывшую жену и ребенка, если он есть.

В общем, по словам Ольги Смирновой, мужчина во Франции для брака должен очень сильно созреть. Особенно если он к своим 35-40 годам смог купить квартиру и не хочет в случае развода ее потерять. Выходом для таких мужчин стало введение во Франции совместного проживания по «гражданскому договору солидарности» (PACS), который не предусматривает в случае расторжения столь же жестких обязательств, как при прекращении брака. Но на заключение такого договора из тех же меркантильных соображений уже неохотно соглашаются француженки.

Вообще же абсурд ситуации заключается в том, что PACS был введен в 1999 году в первую очередь для легализации сожительства однополых пар. Но простые французы, загнанные «социально ориентированными» законами в вышеупомянутые житейские ловушки, охотно пользуются этой заботой правительства. Получилось очень «по-французски».

…Мигранты же по поводу всех этих законов не парятся. Потому что живут по своим законам. Они рады тому, что имеют. И имеют все больше.

Ольга Смирнова, живя во Франции, не понимает, как французы будут выбираться из ситуации, в которую сами себя загнали.

— Не вижу здесь будущего, — говорит она.