«Читать это — просто сердце разрывается». В Петербурге издали дневник американки, пережившей блокаду

Дневник Мэри Рид — американки, которая приехала в Советский Союз убежденной коммунисткой и провела в Ленинграде блокадные годы, потеряла сына, а после войны отбыла срок за «антисоветскую пропаганду», впервые перевели и опубликовали в Петербурге. Об уникальном англоязычном документе рассказал переводчик и издатель дневника Баир Иринчеев 12 октября в ТАСС.

О судьбе Мэри Рид (1897-1972) было известно и раньше: это женщина поистине уникальной судьбы. Она родилась в семье пастора и художницы в Массачусетсе, окончила Гарвард. Увлеклась идеями коммунизма и вступила в коммунистическую партию США, провела в Индианаполисе сбор средств в пользу голодающих в Поволжье и в 1927 году приехала в качестве журналистки в Советский Союз, где и осталась навсегда.

Работала в народном комиссариате иностранных дел, переводчицей и корректором, потом в Коминтерне, и в 1934 году перебралась в Ленинград.

«К 1934 году она переезжает в Ленинград и уже является инвалидом второй группы, то есть здоровье у неё было слабое, — рассказывает о Мэри Рид Баир Иринчеев. — Она отказывается от американского гражданства и берёт гражданство советское. Это, собственно, объясняет, каким образом она оказалась в блокаде Ленинграда: если бы у неё был американский паспорт, то в блокаде она бы не осталась, иностранцев вывезли бы».

В Ленинграде она работала в Гослитиздате переводчиком-корректором.

«Она получает пенсию Советского государства, живёт в комнате, в коммунальной квартире на углу современной Караванной улицы и Невского проспекта, — продолжает Баир Иринчеев. — Окна у неё выходят во двор, и, собственно, от её окон до глухой стены дома напротив буквально метров пять. И дом сохранился, и нумерация квартиры осталась та же, что была тогда в 1941 году — я специально ходил, смотрел: её квартира 22 так и осталась на втором этаже во флигеле, и всё совпадает, что она описывает. Единственное, что сейчас в том подвале, где у них было бомбоубежище, насколько я понял, сейчас находится то ли склад, то ли подсобка ресторана, и уже закрыта чёрная лестница, по которой, как она описывает, они спускались во двор и шли в бомбоубежище».

Как журналистка Мэри Рид в своем, написанном карандашной скорописью дневнике, документально фиксирует происходящее: вот объявили воздушную тревогу, вот началась стрельба зениток, разрывы далёкие, разрывы близкие.

«4:30 дня, — написано в дневнике за 21 сентября 1941 года. — Я изо всех сил пытаюсь воздержаться от написания в этом блокноте. Не люблю писать, когда мне плохо. Но поскольку решила записывать всё, то я выплесну все свои эмоции, выговорюсь. Остались бумаги и вещи, которые нужно разобрать, но мой мозг перестал работать, и я просто делаю это понемногу. Мне очень холодно, и я не могу вставить стёкла в окно, и это меня „не вставляет“. Такие банальные шутки отражают мое психическое состояние».

Вместе с ней в комнате жил ее сын Джон, которому в 1941 году было 18 лет. Он хорошо говорил по-русски, рвался на фронт, но туда не попал, и работал на заводе имени Жданова («Северной Верфи»), куда, после того, как встали трамваи, ходил из дома пешком.

«В последние дни очень сильно бомбят, — пишет она 19 сентября 1941 года. — Поля сказала, что опрокинуло трамвай, есть убитые или раненые. На Невском летят не только стекла из окон, но и сами окна выбиты во многих домах. Наш дом пока уцелел, и Джон едва уцелел. Он покупал сигареты у завода. Очередь была большая, и некоторые стояли в ней дважды, чтобы купить две пачки. Он решил не стоять и ушёл как раз в момент начала бомбёжки».

Мэри Рид описала в своем дневнике и поход в Александринский театр, и то, как по карточкам там приобретали ромовые бабы.

Дневнику же журналистка доверила свою боль, когда от голода скончался ее сын Джон.

«Читать это — ну, просто сердце разрывается, особенно если у вас свои дети есть, — делится Баир Иринчеев, — Она всё описывает очень подробно, за что ей огромное спасибо: она просто фиксирует всё, что происходит. И в её дневнике также видно воздействие голода на человека — и на физическое состояние, и на психологическое. В начале дневника видно, что и она, и её соседи, её друзья — все нормальные люди, как мы с вами: нет истерик, вспышек гнева, ссор из-за еды. Но уже в ноябре это начинается».

К февралю Мэри Рид уже близка к смерти от голода. По мнению Баира Иринчеева, ее описание того, как к ней приходит ее бывший молодой человек, и она ударяет его ножом, — галлюцинации. Уже нет в живых ее сына, она не работает — но при этом просит всех, чтобы ей дали работу, ведь она умеет даже водить машину, и могла бы управлять грузовиком.

«Её фамилия — Рид — её спасла, — рассказывает переводчик. — Потому что Ольга Берггольц посчитала, что Мэри Рид — это сестра Джона Рида, того самого американского журналиста, который написал „Десять дней, которые потрясли мир“. И Ольга Берггольц в своём дневнике пишет, что „мы поместили сестру Джона Рида, Мэри Рид, в больницу“. И это её спасло.

Подготовленная сейчас книга заканчивается октябрем 1942 года, сохранились еще три тетради — 1943, 1944 и 1945 год.

Журналистка была осуждена на пять лет исправительно-трудовых лагерей за «антисоветскую пропаганду». После отбытия срока жила в посёлке Тума Рязанской области, в 1956 году была полностью реабилитирована. В Ленинград уже не вернулась.

Ее не стало в 1972-м.

«В конце своей жизни она уже жила в Переделкино, и похоронена в Переделкино, на участке кладбища, где похоронены Корней Чуковский и Евгений Евтушенко, — рассказывает Иринчеев. — Там в дальней части кладбища есть участок, где похоронены старые коммунисты, одинокие. Она покоится именно там».

Работа над переводом дневника Мэри Рид заняла около пяти лет. Документ хранится в архиве управления ФСБ. В будущем исследователь планирует опубликовать и другие части.