Лебеди с персиками. Музей Академии художеств открыл идеальную выставку для зимы

Музей Академии художеств сделал «конфету» из совсем не хайповых вещей и узкой темы. В парадных залах рассказывают о малоизученных академических классах второй половины XVIII века: звери и птицы, плоды и цветы. Выставка с внушительным составом участников (от Пушкинского музея и Алупкинского дворцово-паркового музея-заповедника до Национального художественного музея Республики Беларусь) получилась одновременно «нажористой» и упорядоченной, зрительской и исследовательской.

Рафаэлевский зал со зверями и птицами оформлен в приглушённом «суконном» зелёном цвете, Тициановский с плодами и цветами — в тёмно-сливовом. Дополняют экспозицию чучела птиц, морские раковины, слепки с декоративных рельефов и документы о жизни Академии во второй половине XVIII века. Всё вместе смотрится по-зимнему празднично, не хватает только запаха глинтвейна и имбирных пряников. Хочется сказать — как вам такое академическое искусство, ценители монументальной живописи?

Зверино-птичий и плодово-цветочный классы существовали в Академии до 1795 года, то есть в период становления высшего художественного образования в России. На выставке много работ профессоров и «оригиналов» — живописи, которую копировали воспитанники младших возрастов.

«В Академии всегда шли от простого к сложному, — рассказывает хранитель фонда живописи Музея Академии Вероника Богдан. — Воспитанники начинали с того, что рисовали отдельный цветок или перо птицы, много копировали рисунки и гравюры, затем живописные оригиналы, рисовали чучела, которые вы тоже видите в залах. И только потом переходили к созданию собственных композиций и к изображению натуры».

Особенно сложно было показать «натуру» в движении, а ведь в тот период были популярны динамичные сцены охоты. Класс зверей и птиц в 1763 году возглавил немецкий художник Иоганн Фридрих Гроот (1717 — 1800/01), которого вызвали в Россию ещё при Елизавете Петровне. Гроота отличал точный рисунок и мастерское исполнение охотничьих сюжетов и анималики; страстная охотница Елизавета заказала художнику полотна на эту тему для павильона «Монбижу», который находился в зверинце в Царском Селе. Гроот тщательно работал над заказом 14 лет, но вскоре Елизавета умерла и мода сменилась: на престол взошла Екатерина II, которая охотой не увлекалась. Павильон приходил в запустение (сегодня его не существует). Художник переживал за сохранность своих картин и договорился с президентом Академии Иваном Бецким (1704 — 1795), чтобы перевезти полотна в АХ.

Так что работы преподавателя, которые вы найдёте на выставке в «зверино-птичьем» зале, с 1765 года находились в кабинетах, классах и коридорах Академии и служили материалом для копирования. Изначально в этой серии было 45 полотен, в том числе изображения лебедей — любимых птиц Елизаветы Петровны. Затем в конце XIX века часть работ Гроота забрали в охотничий павильон Александра II в селе Ящера, некоторые отправились в другие резиденции. Ну а в XX столетии Музей Академии пережил два расформирования, и в итоге в собрании сегодня только одна картина Гроота — «Собака, терзающая гуся». Лебеди прибыли из «Царского Села».

А вот другая знаковая вещь из собрания МАХ, которую раньше приписывали Грооту, оказалась совсем не его. Вероника Богдан указывает на «Птичий концерт» — сейчас на этикетке значится «Неизвестный художник». Сюжет восходит к басне Эзопа, в европейских культурах есть множество его трактовок и, конечно, композиций на эту тему в живописи. Одну из них вы могли видеть в зале Снейдерса (№ 245) в Эрмитаже: и традиционно вещь из МАХ считали копией, которую Гроот сделал со Снейдерса. Но работа над выставкой совпала с уточнением атрибуций для подготовки первого с 1874 года научного каталога западноевропейской живописи музея (его обещают презентовать в конце 2025 года). И с привлечением в том числе эрмитажных специалистов удалось выяснить, что картина из Музея Академии написана не в XVIII, а в XVII веке — то есть Гроот сделать эту копию не мог.

«Раньше мы считали эту картину копией Гроота со Снейдерса, — рассказывает хранитель. — Но оказалось, что это копия неизвестного художника, выполненная на век раньше, а оригинал находится в Антверпене в Королевском музее изящных искусств. Если помните, работа, которая сейчас находится на постоянной экспозиции Эрмитажа, более вытянутая по горизонтали, там редуцирован пейзаж в нижней части. А у нас он есть. Наша вещь — это копия не со Снейдерса, а с работы его зятя Пауля де Воса. Они работали в одно время, их манеры похожи, и распутать этот клубок было непросто».

Так или иначе, картина могла быть в числе тех, с которыми работали воспитанники. По словам Вероники Траяновны, в XVIII веке с «оригиналами» обращались крайне вольно: был всего один хранитель, и работы можно было взять с собой, чтобы копировать в классе. Рисунки из библиотеки тоже выдавали на руки, воспитанники иногда выносили их из здания Академии. «Сейчас даже представить такое невозможно — чтобы мы выдали что-то для копирования в учебную аудиторию», — говорит хранитель.

Надо сказать, жить и учиться в Академии в XVIII веке было непросто. Официально здание достроили в 1788 году, но по факту ещё долго продолжались отделочные работы. Где-то не было оконных рам и печей, не были достроены внутренние лестницы, отделка церкви и вовсе началась позже. Через вестибюль был сквозной проезд во внутренний двор, поэтому зимой колонны покрывались ледяной коркой. Учебные классы (в том числе класс Гроота) находились на втором этаже, душные и достаточно тесные спальни младших воспитанников — на третьем, куда вели (да и сейчас ведут) узкие витые лестницы, которые освещали плошки с горящим конопляным маслом на неоштукатуренных стенах. На первом этаже витали запахи прачечной, кухни, краскотёрни и всё того же конопляного масла.

Пристани со сфинксами ещё не было, рядом с Академией в тёмное время года горели четыре-пять фонарей со слюдяными колпаками, и ветер часто гасил плавающие в масле фитили. Словом, нарядные натюрморты и бодрую анималику воспитанники писали совсем не в тепличных условиях.

Зато сейчас натюрморты в Тициановском зале выглядят на удивление по-домашнему: раковины напоминают «кунсткамеру» в детской комнате после поездки на море, цветы на тёмных фонах — бабушкины жостовские подносы. Тут и тончайше выписанные лепестки, и пышные гирлянды, и виноградные гроздья, и нежные персики, и свежая, отливающая перламутром рыба. В торце зала можно найти работы Ивана Хруцкого (1810 — 1885), который учился, когда класса плодов и цветов не существовало, но продолжил традицию. И в его «Натюрморте» (1839) уже заметно не фламандское или итальянское, а чисто русское начало: кто ещё с такой любовью напишет корзину грибов!

И всё же в конце XVIII века более востребованным становится «возвышенное» академическое искусство, ориентированное на создание больших исторических картин. Настало время героики, а в хитроглазых кошачьих или в корзине с грибочками героического мало. Современные зрители видят в этих работах сырьё для мемов и стикерпаков, для художников же охотничьи сцены и натюрморты постепенно переставали быть источником заработка, так как выходили из моды; статус «исторического живописца» был выше.

По словам директора музея Алексея Мудрова, эта выставка (которая будет работать до 29 марта) — первая из серии проектов, посвящённых академическим классам. Нас ждут выставки, посвящённые архитектурному, ландшафтно-гравировальному, натурному классу и даже классу золотых и часовых дел мастеров. Затем, как сказал директор, они станут основой для постоянной экспозиции музея.

Анастасия Семенович, специально для «Фонтанки.ру»