«От лекарств начали выпадать волосы». Кныжов — о двух годах без хоккея в Америке и возвращении в СКА

Семь лет назад хоккеист Николай Кныжов уехал из СКА за мечтой об НХЛ, а теперь вернулся в Петербург после 81 матча в лучшей лиге мира, тяжёлых травм и нескольких лет борьбы за продолжение карьеры в Северной Америке. Отдел спорта «Фонтанки» поговорил с 28-летним защитником о том, почему он решил начать новую главу в СКА, как его американская жена Клэр приняла переезд в Россию и чему его научили НХЛ, травмы и два года почти без хоккея.

Пять с половиной лет назад история Кныжова действительно выглядела почти сказкой: незадрафтованный защитник, который совсем недавно провёл лишь три матча за основной состав СКА и играл в ВХЛ, неожиданно ворвался в основу «Сан-Хосе», закрепился там и вскоре оказался в паре с одним из сильнейших защитников современности Эриком Карлссоном. В нашем первом большом разговоре с Кныжовым мы обсуждали его стремительный путь из «СКА-Невы» в НХЛ, жизнь в Калифорнии, борьбу за место в составе и первые матчах против лучших хоккеистов мира. Сам Николай тогда говорил: «Думаю, что всё, что со мной происходит сейчас, я заслужил». Казалось, самое сложное уже осталось позади.

На самом деле всё только начиналось. После лучшего сезона в карьере Кныжов перенёс несколько операций, столкнулся с инфекцией, которая добралась до кости, 12 недель провёл на сильных антибиотиках, а затем порвал ахилл и в итоге не играл в НХЛ 663 дня. Он всё-таки вернулся на лёд, но на прежний уровень не получилось: «Сан-Хосе» выкупил его контракт, попытка закрепиться через просмотровое соглашение с «Питтсбургом» закончилась без единого предсезонного матча, затем были низшие лиги ECHL и АХЛ. И вот теперь, спустя семь лет после отъезда из Петербурга за мечтой об НХЛ, Кныжов снова здесь — только это уже совсем другой хоккеист и, пожалуй, другой человек.

— Ты ещё год назад вроде бы сознательно выбирал Северную Америку вместо СКА. Почему этим летом всё-таки решил вернуться?

— Мы как-то с женой посмотрели на последние два сезона, на то, как начала складываться моя карьера после выкупа моего контракта в «Сан-Хосе». И вообще на всю ситуацию, которая произошла после этого выкупа, когда я поехал в «Питтсбург» на просмотровый контракт и, не получив ни одной игры, остался без контракта и вышел на рынок свободных агентов.

Команды были уже укомплектованы, и получилось так, что моя ценность как игрока, в том числе в плане зарплаты, упала до минимума АХЛ. Последний мой контракт был практически на минимальную зарплату, можно так сказать.

И мы уже стали мыслить, наверное, более по-взрослому: что нам нужно, как мы видим нашу жизнь дальше. Решили, что по всем вариантам и по всей ситуации для нас самый разумный выбор — поехать именно в КХЛ.

А с хоккейной точки зрения я был только рад, что СКА дал мне возможность и согласился взять меня на следующие два года. Я очень люблю Петербург, и, конечно, мне очень нравится проводить здесь время.

— Были другие варианты в России, кроме СКА, которые ты готов был рассматривать?

— Нет, другие варианты мы вообще не рассматривали. Во-первых, я знал, что мои права остаются за СКА. Но думаю, что, даже если бы права не принадлежали СКА, мы с агентом всё равно в первую очередь общались бы с Петербургом и смотрели, как здесь на меня смотрят как на игрока.

Я просто рад, что наши желания совпали: я хотел сюда, а у клуба было желание видеть меня здесь как игрока. Поэтому считаю, что всё сложилось в лучшую сторону.

— Помнишь конкретный момент, когда впервые всерьёз подумал: всё, пора возвращаться?

— Наверное, уже ближе к концу сезона в АХЛ, когда мы приехали в «Абботсфорд». Меня подписали на односторонний контракт АХЛ. Тогда я ещё был готов, понятное дело, лёд грызть и оставаться там до самого конца, неважно, какая зарплата. Мы с женой всё это обговорили.

Но, несмотря на то что я играл неплохо, выполнял свою работу и тренеры по ходу сезона вроде бы были довольны, никаких разговоров даже о возможном переподписании на двусторонний контракт или о чём-то подобном не было. Вообще никаких намёков на то, что такая возможность есть или появится.

Поэтому ближе к концу сезона, когда уже понимали, что в плей-офф не проходим, стали об этом более серьёзно думать.

Если конкретно называть месяц — наверное, март. В конце марта уже начали серьёзно задумываться.

— Насколько было трудно самому себе признаться, что за детскую мечту играть в НХЛ уже не нужно держаться любой ценой?

— Детская мечта у меня исполнилась. Мечта была попасть в НХЛ, сыграть там, забить гол, отдать передачу, более-менее полноценно провести там время. У меня получился хороший сезон до больших, серьёзных травм, которые потом тянулись два года подряд.

Поэтому, когда я уезжал, не было ощущения, что я покидаю какую-то мечту или отказываюсь от неё. Конечно, цель играть на самом высоком уровне была и остаётся. И если когда-нибудь снова выпадет возможность сыграть в НХЛ, я буду только рад. Но, наверное, просто взрослеем.

Мне уже 28 лет. Начинаешь смотреть и с финансовой точки зрения, и с точки зрения жизни, бытовых условий. Условия КХЛ несравнимы с условиями АХЛ, потому что здесь всё-таки главная лига страны. Условия очень хорошие, и хоккей тоже очень хороший.

Я не говорю, что 28 лет — это какой-то возраст, чувствую себя молодым. Просто решения уже принимаешь немного по-другому. Мышление работает иначе.

— Что всё-таки в предложении СКА оказалось главным: роль в команде, тренер, Петербург, контракт?

— Для меня главным было услышать, что меня видят здесь как игрока, который может помочь команде. Второй момент — как ни крути, СКА, мне кажется, каждый год является командой, которая идёт за Кубком, идёт за победой.

Я очень давно не был в коллективе и клубе, про который точно знаю, что в этом сезоне мы будем бороться не просто за место в плей-офф, а именно за Кубок, чтобы пройти весь путь до конца.

Когда клуб с такими целями и такими возможностями говорит тебе, что ты можешь ему помочь, это очень многого стоит. Для меня это, наверное, было самое важное.

Ну и, конечно, в совокупности с тем, что Игорь Николаевич Ларионов решил остаться ещё на один год. Поработать с таким специалистом, как он, а также с Борисом Олеговичем Мироновым, который провёл больше 500 матчей в НХЛ, — для меня большая честь. Я считаю, что даже за один сезон у них можно очень многому научиться.

— Можно ли сказать, что впервые за долгое время ты выбрал не какую-то максимальную высоту, которой хочешь достичь, а место, где хочешь жить и играть?

— Нет. Я считаю, что здесь могу очень многому научиться и мне есть куда расти как игроку. Тем более есть командные цели. Если посмотреть на мою карьеру, у меня не было каких-то грандиозных побед. В Северной Америке я даже ни разу не выходил в плей-офф.

Поэтому в плане достижений выиграть Кубок Гагарина, далеко пройти в плей-офф — это не самая лёгкая задача. Кубок каждый год выигрывает только одна команда, и добиться этого удаётся немногим ребятам. Было бы очень здорово достичь такой цели. Я только рад, что есть к чему стремиться и над чем работать.

— В 2019 году ты отказался от трёхлетнего контракта СКА ради НХЛ. Сейчас принял предложение СКА. Что главное изменилось в твоём понимании карьеры за эти семь лет?

— Как я уже сказал, тогда я был моложе. Пока ты молодой хоккеист, все слышат одно и то же: не переживай о деньгах, не думай о финансах, просто играй в хоккей. Самое главное — игровое время.

Но дальше, когда начинаешь становиться старше, в голову уже закрадываются другие вопросы: в какой стране я хочу жить? Где хотел бы остаться? Что для этого нужно? Как вообще развивается моя карьера? Сколько было травм? Сколько я ещё буду играть?

Когда эти вопросы постепенно начинают появляться, а цифра возраста расти, уже мыслишь немного по-другому, более по-взрослому. Принимаешь решения не только исходя из детской мечты, но подключаешь и более осмысленную взрослую сторону. Мы всё-таки живём в реальной жизни, и, как ни крути, финансовая стабильность тоже очень важна.

— Оглядываясь назад, нет ощущения, что, может быть, стоило вернуться пораньше? Например, в том же 2024 году, когда СКА предлагал контракт?

— В 2024 году всё-таки был переломный момент. Мне только-только выкупили односторонний контракт НХЛ, и со стороны агента я слышал много — не скажу, что обещаний, потому что агент ничего обещать не может, — но много позитивных вещей и рекомендаций поехать в тот же «Питтсбург».

Передо мной был выбор: оставаться там или ехать обратно. Но я тогда жил в Северной Америке, там всё уже было обустроено. Мы с моей будущей женой на тот момент были вместе всего около года.

Я понимал, что уехать со мной в Петербург у неё тогда возможности не было. И поэтому принять решение вернуться было сложно, несмотря на то, что возможность была очень хорошая и меня, как и сейчас, здесь ждали как игрока.

При этом было очень много положительных факторов, которые говорили о том, что в Северной Америке всё может получиться. В «Питтсбурге» говорили: хороший коллектив, тебя ждут. Да, контракт просмотровый, но просто приезжай, покажи себя с хорошей стороны в тренировочном лагере — и всё будет здорово.

Когда такое слышишь и при этом уже находишься там, естественно, склоняешься к тому, чтобы остаться. А в этот раз уже просто не было такого количества положительных сигналов. Поэтому мы решили собраться и переехать.

— Твой агент Пол Теофанос пытался убедить тебя остаться?

— Нет. И когда я принимал решение, я бы не сказал, что сильно советовался с агентом. Мы с женой дома уже всё обсудили, выписали все плюсы и минусы, все возможные варианты и в итоге приняли решение сами. Без каких-то советов со стороны.

— Не мелькали мысли о завершении карьеры?

— Нет, ни разу. Прошлый сезон в Канаде стал первым за долгое время, который я наконец-то провёл без серьёзных травм. Я был в раздевалке, а не в докторской. Даже если в «Питтсбурге» что-то и случалось на две-три недели, это уже были мелочи. Наконец-то более-менее восстановилось тело после всех операций и всего, через что я прошёл. Физически я чувствовал себя очень хорошо. И голова тоже начала постепенно приходить в норму, потому что, как ни крути, тело помогает разуму, я считаю. Поэтому о завершении карьеры, мне кажется, ещё очень рано говорить.

— Первым человеком, с которым ты обсудил реальное предложение СКА, была жена?

— Хороший вопрос. Изначально это был агент, потому что мы с ним были на телефоне. Но как только я получил уже конкретное предложение и конкретный срок — два сезона, тогда сразу обсудил всё с Клэр.

— Как она отреагировала?

— Суперположительно. Мы с ней немного обсуждали это ещё до конкретного предложения, поэтому для неё не было шоком, когда я позвонил и сказал: «Слушай, мы сейчас поедем в Россию».

Плюс у неё в университете был исторический профиль, она изучала историю. Когда мы только познакомились, ей всегда очень хотелось посмотреть, откуда я, где вырос. До Кемерова мы, правда, пока ещё не добрались, но я уверен, что доберёмся.

И с моими родителями она очень быстро сдружилась. Они несколько раз прилетали к нам, она сразу нашла общий язык и с папой, и с мамой. Поэтому у неё были только положительные эмоции, и это очень сильно помогло.

— То есть не было такого: «Давай ещё подумаем»?

— Нет, такого не было. У нас скорее было: давай просто обсудим все за и против. И плюсов здесь, конечно, оказалось очень много.

— Насколько решение вернуться стало возможным именно потому, что теперь ты принимал его уже не один, а вместе с супругой?

— Очень сильно помогает, когда ты не один. У тебя есть единомышленник, лучший друг, который готов вместе с тобой снова поменять страну, всё перевезти, переехать, быть рядом, поддерживать позитивный настрой. Переезды всё равно очень тяжёлая вещь. И я ей очень благодарен за то, что она помогла сделать этот переезд достаточно лёгким для нас.

— Есть такой стереотип, что американцы больше сосредоточены на себе и своей стране, меньше интересуются тем, что происходит где-то ещё. Насколько твоя супруга была открыта и готова к таким кардинальным переменам?

— Она была к этому готова. Да, она выросла в Калифорнии, но уже в 18 лет, когда поступила в университет, уехала в другой штат. Четыре года жила там самостоятельно, далеко от родителей, окончила университет. Это уже многого стоит — в таком молодом возрасте уехать и жить самостоятельно.

После этого она снова переехала в другой штат на работу и провела там ещё год-полтора. То есть она уже прошла через всё это и понимает, что значит быть самостоятельной, самой принимать решения. Жизнь ведь не всегда устроена так, что ты родился в одном городе и там же остался.

Если посмотреть вокруг, очень многие переезжают. И чаще всего нас двигают работа, карьера, какие-то шаги наверх. Мы посчитали, что переезд в Россию будет ещё одним шагом наверх и для неё, и для меня. Она очень позитивно смотрела в будущее: сколько всего здесь сможет узнать, чему научиться, познакомиться с культурой, историей. Для неё это был такой челлендж.

— А какие бытовые вопросы беспокоили?

— Язык, естественно, в первую очередь. А если именно про быт, то каких-то сильных переживаний у нас не было. Во-первых, мои родители заранее помогли найти машину и квартиру, где нас согласились принять с нашей собакой. Она весит 35 килограммов, и все, конечно, боятся за ремонт, за мебель.

Хотя он очень спокойный мальчик. Но по телефону это трудно объяснить, когда отправляешь фотографию сибирского хаски весом 35 килограммов. Все боятся.

За две-три недели отец поездил по городу. Мы ещё из Калифорнии присылали ему объявления, он ездил смотреть квартиры, общался с риелторами и собственниками. Нашли квартиру, нашли машину.

То есть мы приехали уже на более-менее готовую базу. Сразу заселились, машина уже была. Мы приехали заранее и потихоньку начали обустраиваться. Для Клэр также нашли репетитора по русскому языку, она уже потихоньку учит. Поэтому каких-то серьёзных бытовых страхов ни у меня, ни у неё не было.

— Получается, в своё время родители закрыли бизнес в Кемерове и переехали ради тебя в Петербург, а теперь жена меняет страну и переезжает вслед за тобой. Не чувствуешь, что история в каком-то смысле повторяется?

— Да, немного чувствую. Только не знаю, повторяется она за мной или всё-таки за хоккеем. Хоккей сначала потащил меня, потом я начал возить за собой родителей, теперь жену. Но изначальная точка во всём этом — именно хоккей.

Пока есть хоккей и такая карьера, постоянно передвигаешься из команды в команду, иногда из страны в страну. Мы с мамой и папой уже относимся к этому спокойнее. И Клэр очень быстро всё поняла. Она тоже любит спорт, любит его смотреть, прекрасно понимает, что такое обмены, что такое переезды. Поэтому для неё это тоже не было каким-то большим шоком.

— А кто она по профессии?

— Сейчас она студентка. Она окончила четырёхлетний университет и поступила в магистратуру по Public Relations — общественным связям.

— То есть может стать твоим пресс-секретарём?

— Может быть, да. Ещё русский выучит — точно придётся нанимать её на работу.

— Если вдруг уже карьера твоей жены потребует большого переезда, поедешь за ней?

— Хороший вопрос. Нужно будет сначала сесть, выписать все плюсы и минусы, понять, что происходит с моей карьерой. Потому что, как ни крути, для семьи важна и финансовая сторона. Если в городе, куда она поедет, будет хоккей, то, конечно, ответ — да.

Если хоккея там не будет, тогда возникает вопрос: кто будет обеспечивать семью, чем я там смогу заниматься? Но если у неё есть какая-то мечта, чего она действительно хочет, я на сто процентов её поддерживаю. Вот она хотела поступить в магистратуру — пожалуйста, давай сделаем. Неважно, переезжаем мы в Россию или куда-то ещё, можно ли это организовать онлайн.

В этом плане я её полностью поддерживаю. Но на такие вопросы трудно сейчас просто ответить «да» или «нет». Всё равно нужно садиться и выписывать все плюсы и минусы.

— Меня немного шокировало, что едва ли не сразу после прилета твоя жена пробежала десятку. Сколько дней прошло после её приезда в Россию до первого забега? И как это вообще случилось?

— Наверное, недели четыре. Она вообще любит бегать, бегает сама каждый день. Ещё в мае, когда мы уже знали, что поедем в Россию, она начала искать информацию про Санкт-Петербург, смотреть, что здесь есть, и нашла марафон «Белые ночи». Говорит: «О, было бы круто, я бы с удовольствием пробежала десятку».

Именно 10 километров, даже не полумарафон, потому что до этого официальные забеги в США она не бегала. Мы сначала попытались записать её на «Белые ночи», но там уже всё было забронировано.

Потом нашли следующий забег — полумарафон «Северная столица». Первую десятку она пробежала, ей очень понравилось. Она познакомилась с несколькими людьми ещё на регистрации, потом во время забега и после него. Атмосфера ей очень понравилась, всё было очень позитивно. И она решила, что хочет пробежать ещё раз.

— Компанию ей составить не собирался?

— Хотел, очень сильно хотел. Но так получилось, что у нас уже начался тренировочный лагерь. Она, по-моему, 9 августа бежала, а мы уже тренировались. Сейчас тем более начались игры, поэтому в воскресенье она побежит без меня.

Но с ней, наверное, побежит один из моих лучших друзей детства — Миша Юртов. Мы с ним вместе ещё играли в «Энергии» в Кемерове, он был нашим вратарём. Так получилось, что он тоже по работе перебрался в Петербург. Живёт здесь вместе с женой, со своей семьёй. Мы несколько раз встречались, и он согласился пробежать с ней PushkinRun.

— Насколько вообще хоккей был близок твоей жене? Что она о нём знала, болела ли за какие-то команды?

— Наверное, болела только за «Сан-Хосе». Ходила на какие-то игры, пока жила в Калифорнии. Но про российский хоккей она ничего не знала, про команды КХЛ тоже. Знала, в принципе, только свою местную команду.

— А в Петербурге куда её первым делом отвезли? Что показали?

— По-моему, сначала были Дворцовая площадь и Эрмитаж. Первые пару дней мы, понятно, занимались переездом, разбирали вещи. А как только появилась хорошая солнечная погода, съездили с родителями в центр, погуляли, посмотрели, как всё выглядит.

— Что-нибудь из русской кухни супруга уже освоила?

— Да, она уже давно готовит борщ. Причём очень вкусно. То ли мама ей рецепт показала и научила, то ли она сама нашла рецепт ещё тогда, когда мы только начинали жить вместе. Не помню точно, не буду врать. Но борщ она уже готовит — и готовит достаточно прилично.

— Как вообще выглядела первая встреча твоей тогда ещё американской девушки вьетнамского происхождения с российской семьёй?

— Первая встреча была в конце сезона. Родители прилетели ко мне, я тогда был в Мичигане, и мы вместе поехали к ней во Флориду. Приехали достаточно поздно вечером. По дороге заезжали в Нэшвилл, а потом ещё часов семь-восемь ехали.

Она приготовила, по-моему, три или четыре разных блюда. Помню, бегала по кухне, а мама уже говорила: «Всё, давай помогу тебе, ты после работы». Потом все сели, поужинали, поговорили, познакомились, обменялись подарками. Родители привезли ей какие-то сувениры. В общем, всё прошло очень позитивно. Всё было круто.

— А вьетнамские корни жены как-то чувствуются или она уже полностью американизированная?

— Нет, очень чувствуются. Она свободно говорит по-вьетнамски. Её мама — коренная вьетнамка, переехала в США, по-моему, либо в подростковом возрасте, либо чуть позже. В кухне это тоже очень заметно. И Клэр, и её мама очень вкусно готовят вьетнамскую еду. Тут я могу только хвалить — всё очень вкусно.

Если говорить о каких-то различиях в культуре, мне трудно сформулировать. Но точно могу сказать одно: вся её семья — бабушки, дедушки, тёти — очень хорошо ко мне отнеслись. Очень легко и спокойно приняли меня в семью, с любовью, буквально с первого дня. Я сразу почувствовал себя частью их семьи.

— А сильно волновался перед встречей с её родителями?

— Мне кажется, у меня даже не было времени сильно волноваться. С её мамой и вообще практически со всей семьёй я познакомился уже на Новый год — примерно через неделю после того, как мы с Клэр встретились. Мы вместе провели американское Рождество.

Наверное, больше волновался перед встречей с её отцом. Мне кажется, для парней это нормально — всё-таки встреча с отцом девушки. Но он тоже очень хорошо меня принял. Он большой фанат хоккея, любит этот спорт. Наверное, в этом плане у него изначально было ко мне определённое уважение. Он понимал, что, чтобы дойти до высокого профессионального уровня, нужны дисциплина и определённые человеческие качества.

Поэтому мне кажется, что сильно меня он не тестировал. Мы с ним тоже довольно быстро сошлись — практически с первой встречи.

— Вы уже обсуждали, где хотели бы жить лет через десять: здесь, в Америке, во Вьетнаме?

— Про Вьетнам обсуждали. У неё там осталось много родственников, и хотелось бы съездить, посмотреть, как живёт её семья, откуда она, какая там культура. Я ни разу не был во Вьетнаме, мои родители тоже. А если говорить именно о жизни в будущем, то, скорее всего, думаем про Америку. У неё там образование, я своё образование тоже, поскольку рано уехал, получил именно в Америке.

Но если заглядывать далеко вперёд, я вообще не знаю, как повернётся карьера через два года, через пять лет, где мы будем, в какой стране. Потом уже будем пытаться совместить хоккей, наш опыт, образование. Но, скорее всего, в итоге это будет где-то в Америке.

— Ты возвращаешься в клуб, который последние два года вылетал в первом раунде. Чувствуется ли изнутри какое-то напряжение в команде из-за этого?

— Нет, никакого напряжения нет. Чувствуется только, что все голодные до побед. Ребята, которые были здесь в прошлом сезоне, естественно, хотят пройти дальше.

У нас хорошая команда, отличный коллектив, хороший тренерский штаб. Все приходят каждый день с позитивом и с полной самоотдачей — неважно, тренировка это или предсезонная игра. Я ни разу не слышал какого-то напряжения или разговоров о прошлом сезоне, о первом раунде.

— Ларионов на предсезонке публично, по-моему, как минимум дважды говорил, что команда идёт за Кубком Гагарина. В раздевалке задача формулируется так же прямо?

— Да, конечно. Идём только за Кубком. Я считаю, здесь ни больше ни меньше. Задача одна, цель на каждый сезон одна, и этот сезон в этом плане ничем не отличается от других.

— Было интересное собрание, которое показывали на «Кинопоиске»: Ларионов собрал поваров, менеджеров, администрацию, хоккеистов. Насколько это необычно? В Америке такое практикуется?

— Да, конечно. Это коллектив, это семья. Всё равно это вся организация, все друг с другом знакомятся. Мы и с ребятами, и с поварами общаемся — мы все в одном коллективе, одна семья. Очень круто, что Игорь Николаевич делает на этом акцент, старается всех сплачивать.

— Вся предсезонка проходила под объективами камер: снимали сериал. Насколько это напрягало, мешало сосредоточиться?

— Наверное, первые пару дней немного мешало, потому что это дополнительное внимание. Постоянно думаешь: кто-то с микрофоном, кто-то без микрофона.

Но буквально через неделю мы уже привыкли. Всех ребят из съёмочной группы приняли практически как друзей, как часть семьи. Приходим, здороваемся, кто-то шутит, все общаются, смеются. В итоге они тоже влились в эту компанию. Им даже персонал выдал клубные кофты, поэтому всё уже стало как одно целое.

— Кстати, возвращаясь к разговорам о Кубке: не создаёт ли это излишнего давления?

— Нет, это не давление. Наоборот, это позитивная энергия, движение вперёд. Есть к чему идти, есть за что бороться, тренироваться, готовиться, каждый день что-то доказывать.Это только помогает.

— Насколько, на твой взгляд, нынешний состав способен выполнить эту задачу?

— На сто процентов способен.

— СКА сильно изменился за это лето. Чувствуешь, что пришёл практически в новую команду?

— Изначально такое ощущение было. Много новых игроков, да и ребят из прошлого сезона я знал далеко не всех. Но ещё с предсезонных тренировок, до начала официального лагеря, мы очень быстро со всеми познакомились и сблизились.

Ребята реально очень продуманно подобраны. И не только в игровом, хоккейном плане, но и по человеческим качествам. Все на одной волне, все на позитиве, все хотят идти к одной цели — выиграть Кубок.

Самоотдача стопроцентная, все полностью погружены в хоккей, очень много разговоров о хоккее. И всё это на позитивной волне. Поэтому почти сразу появилось ощущение, будто мы давно друг друга знаем.

— А много вообще людей из этой команды ты знал до возвращения?

— С Васей Глотовым познакомился два года назад, когда приезжал летом. С Валентином Зыковым тоже познакомился летом. С какими-то другими ребятами тогда немного покатался, потому что ближе к августу они уже начинали потихоньку приезжать.

Сергея Плотникова, понятное дело, знал. Мы долгое время были в одной системе, где-то пересекались. С Владиславом Сёминым много времени провели в ВХЛ, дошли вместе до Кубка Братины, взяли серебро, второе место. Сейчас просто пытаюсь по раздевалке вспомнить… В общем, всех ребят, которые в то время были в системе СКА, я более-менее знал. А с остальными познакомились уже здесь, причём очень быстро.

— Что удивило в работе Ларионова?

— Наверное, именно удивления как такового не было. Я ожидал, что у него всё будет организовано, структурировано. Скорее просто убедился в своих ожиданиях. Он великий игрок, опытный человек, опытный тренер. Всё хорошее, что я о нём слышал, совпало с тем, что увидел здесь. Поэтому какого-то удивления в духе «я ожидал одного, а оказалось совсем другое» не было.

— Насколько его хоккей и подход к тренировкам похожи на то, к чему ты привык в Северной Америке?

— Наверное, главное сходство — в организации. И ещё в коммуникации с игроками. Не было такого: начался тренировочный лагерь — всё, побежали, поехали, без разговоров. Насколько я слышал от ребят по прошлому сезону, у них был хороший диалог с тренерским штабом: как игроки себя чувствуют, нужны ли двойные, тройные тренировки или, наоборот, достаточно одной.

То есть само расписание во многом строилось через диалог с игроками, исходя из их состояния, чтобы все подошли к сезону в максимально хорошей, пиковой форме.

И, мне кажется, результат этого диалога был заметен уже в нынешнем тренировочном лагере. Мы подошли к сезону в очень хорошем состоянии, не было ни одной серьёзной травмы. Все ребята здоровы.

— Ларионов действительно даёт защитникам много свободы?

— Я бы не стал обобщать всех защитников и говорить, что он либо всем даёт свободу, либо всех загоняет в какие-то рамки. Он очень продвигает именно игру. Не просто требует играть только по определённой структуре, потому что в матче всё равно возникают разные ситуации. Но при этом у каждого игрока есть своя роль.

У меня, например, больше оборонительная роль, поэтому со мной он больше разговаривает именно об игре в обороне. У кого-то из защитников роль более атакующая — с ним уже другой диалог.

То есть он не разговаривает со всей группой одинаково, подход скорее индивидуальный. Поэтому за других ребят я говорить не могу. Могу сказать только за себя: каких-то запретов у меня не было.

Были конкретные моменты, где он подсказывал, что можно сделать лучше, что нужно делать и что будет полезнее именно для моей роли.

— Быстрый первый пас — одна из вещей, которую ты особенно развил за океаном?

— Да. За океаном игра быстрая, и от шайбы нужно очень быстро избавляться. Вообще, для защитника в современном хоккее, поскольку сама игра очень быстрая, важно как можно быстрее отправлять нападающих в атаку и не передерживать шайбу. Так что да, это один из компонентов, который я там развил.

— На предсезонке этот компонент у тебя несколько раз очень хорошо сработал. Насколько сам считаешь его своей сильной стороной?

— Да, это одна из тех вещей, которые я считаю своей работой и которые должны выполняться в каждой игре, каждый день. Очень важный компонент.

— Интересно, что ты сам сказал: здесь тебя воспринимают как защитника более оборонительного плана, и в АХЛ было примерно так же. Не хотелось бы показать более широкий диапазон своих возможностей?

— Я бы не сказал, что хочу кому-то что-то показать. Для меня самое главное — выполнять ту роль, на которую меня взяли. У каждого игрока в команде есть своя роль. И если все будут выполнять её на сто процентов, играть свою лучшую игру, тогда весь коллектив будет двигаться вперёд как большой двигатель. А мы все — маленькие детали этого двигателя.

Но, выполняя свою работу, я, конечно, хочу развиваться дальше. Если мне будут подсказывать и я сам буду видеть моменты, где могу поддержать атаку, что-то добавить, например на синей линии, — я только за.

Главное — чтобы это не шло в ущерб тем основным компонентам, которые я должен выполнять для команды. Поэтому сначала для меня важно стабильно выполнять свою базовую роль, а дальше, конечно, всегда есть куда развиваться и к чему стремиться.

— Насколько вообще современный защитник может позволить себе оставаться чистым «домоседом»?

— Хороший вопрос. Сейчас от всех защитников требуют подключаться к атаке. Например, выход из зоны идёт по одному флангу, а защитник по другому подключается. Ему необязательно самому заходить с шайбой в зону, но он должен хотя бы быть дополнительной опцией, чтобы через него можно было отыграться и продвинуть шайбу дальше. Это очень важная часть современной игры.

Мне кажется, у нас все защитники это делают. Сейчас хоккей уже такой: защитники должны подключаться и помогать нападающим проходить среднюю зону.

— Ты единственный защитник СКА, который сыграл все пять предсезонных матчей. Это воспринималось как доверие тренеров или, наоборот, как то, что тебя особенно тщательно проверяют?

— Я стараюсь об этом сильно не думать. Потому что все эти мысли, которые ты сейчас озвучил, естественно, тоже приходят в голову. Но гадать нет смысла. У меня позиция простая: я только рад каждой дополнительной игре.

Если сегодня играю — значит, есть ещё одна возможность стать лучше, что-то потренировать, что-то улучшить или ещё раз убедиться, что хорошо выполняю определённые вещи, особенно в обороне. Я всегда за то, чтобы быть на льду и играть.

— И всё-таки почувствовал, что уже завоевал место в основном составе?

— Нет, конечно. У нас много защитников. Скоро будет девять, сейчас восемь здоровых ребят. Конкуренция очень хорошая. Конечно, по ходу сезона будет ротация и у защитников, и у нападающих. Мне кажется, это есть в любой профессиональной команде. Я к этой конкуренции отношусь только позитивно. Она делает лучше меня и ребят рядом со мной.

Всегда есть к чему стремиться, есть за что бороться — за то же место в составе. А моя задача — выходить и каждый день делать свою работу. Всё остальное уже не в моём контроле. Это решение тренеров и тренерского штаба.

— В 2021 году ты рассказывал, что после каждого матча проверял, есть ли твоя фамилия в составе на следующую игру. Сейчас тоже этим занимаешься?

— Да, конечно. Каждый день смотрю в телефон: играю или не играю, в каком составе, в какой паре. Хочется понимать, буду я играть или нет.

— Что считаешь своим главным преимуществом перед остальными конкурентами за место в составе?

— Не знаю, можно ли говорить именно о преимуществе. У нас все хорошие игроки, и у каждого своя роль. А разные роли очень трудно сравнивать. Как я уже говорил: в двигателе есть разные детали, и каждая выполняет свою функцию. Убери одну — двигатель уже не будет работать так, как должен.

Поэтому на длинный сезон нам нужны все эти детали, чтобы они работали вместе. А лично для себя самым важным считаю стабильность — стабильное выполнение своей роли.

Над этим и работаю. Стараюсь сделать своей сильной стороной то, чтобы из игры в игру, из тренировки в тренировку стабильно выполнять то, в чём я хорош как защитник, и не отходить от этого.

— Ты сейчас тренируешься на «СКА Арене». При этом в Хоккейном городе, насколько я понимаю, тоже всё очень высокого уровня, многие иностранцы вообще сравнивают условия с НХЛ. Насколько тебе удобно именно на арене?

— Очень удобно. У нас хорошие условия: классная раздевалка, хороший зал, восстановительная зона просто шикарная. Ну и, естественно, сам лёд. Мы тренируемся на той же арене, на которой играем. Это очень помогает: привыкаешь ко льду, к бортам, к размерам площадки, чувствуешь трибуны, саму арену.

И, конечно, удобно постоянно быть в одном месте, не переезжать каждый раз в другое здание. В этом плане я считаю, что это огромный плюс.

— Что нынешний Кныжов делает намного лучше, чем три-четыре-пять лет назад?

— Наверное, спокойнее ко всему относится. Неважно, что происходит: изменения в составе, хорошие моменты, ошибки, лёгкие дни, тяжёлые дни. Я научился более-менее держать себя в балансе и относиться ко всему с холодной головой. Это позволяет принимать более хладнокровные и правильные решения в моменте.

— Насколько изменился сам клуб? Это всё ещё тот же СКА или уже что-то другое?

— В плане духа — тот же СКА. На сто процентов чувствуется, что здесь все только для того, чтобы побеждать. Все заряжены, все сфокусированы. Изменились имена, изменился штаб. А дух остался тем же.

— В детстве ты хотел быть атакующим защитником вроде Карлссона, потом принял себя как защитника оборонительного плана. Сейчас маятник немного качнулся обратно?

— Нет, я бы не сказал. Моя роль уже сформировалась. Мне кажется, любой ребёнок в детстве мечтает быть атакующим игроком и забивать. Если бы все хотели и могли, наверное, все были бы нападающими. Но когда начинается профессиональная карьера, начинаешь смотреть на всё шире и понимать, что команда — это не просто 20–30 игроков, которые все только забивают.

Чтобы команда выигрывала Кубки, она должна работать как двигатель. В ней нужны разные детали, и они не могут быть одинаковыми. Не все должны забивать голы. Когда я это понял, то научился получать удовольствие именно от своей работы. Какого-то желания снова стать условным Карлссоном-снайпером у меня уже нет. Я нашёл себя, нашёл свою роль, и мне это очень нравится.

— В интервью пять лет назад ты говорил: мечтаю сыграть сначала 500, потом 1000 матчей в НХЛ. Что чувствуешь сейчас, когда понимаешь, что, возможно, всё получится не совсем так, как ты тогда мечтал?

— Я считаю, что очень многие вещи произошли вне моего контроля. Поэтому винить себя или о чём-то жалеть я не могу. Если бы вернуть всё назад, в плане тех же травм ничего бы не изменилось. Это очень непредсказуемые вещи. Но со временем я научился лучше работать над собой, находить баланс и стабильность.

И если в итоге за профессиональную карьеру сыграю 500 или 1000 матчей — неважно, в НХЛ, КХЛ или суммарно, — буду только рад. Для меня главное — быть здоровым и продолжать играть в хоккей. Если говорить о тысяче матчей, это, скорее всего, карьера примерно до 35 лет. То есть хорошая, полноценная карьера. Поэтому мечта осталась. Просто немного переформулировалась.

— Сейчас у тебя 81 матч в НХЛ. Для тебя это всего 81 или целых 81?

— Хороший вопрос. Для меня это хорошее число. Это, по сути, полный сезон. Плюс я много лет провёл внутри самого клуба. Даже когда был травмирован и не играл, всё равно каждый день чему-то учился: у тренеров, у других игроков, у специалистов, у самой организации. Быть внутри топовой профессиональной лиги и топовой организации — это всегда ценный опыт. И каждый из этих 81 матчей чему-то меня научил.

Конечно, можно было сыграть больше, хотелось бы больше и лучше. Но у меня никогда не было установки играть только ради того, чтобы дойти до какой-то цифры — 500 или 1000 матчей. Установка всегда одна: выходишь на лёд, чтобы выиграть, получить удовольствие, победить.

Поэтому я считаю, что все возможности, которые у меня были выйти на лёд, я проживал именно с таким настроем и получал от этого удовольствие.

— Сезон-2020/21 как раз, когда мы с тобой говорили в прошлый раз: ты сыграл 56 матчей, выходил в паре с Карлссоном против лучших звеньев. Насколько сейчас всё это кажется реальным? Нет ощущения, что это вообще происходило с другим человеком?

— Нет, конечно, всё это реально. Всё это было, и этот опыт никуда не уходит. Просто когда происходят серьёзные травмы, ты физически делаешь большой шаг назад. Много времени уходит на восстановление, на то, чтобы снова привести в порядок тело.

И головой ты вроде бы всё понимаешь, всё помнишь, но после травмы выходишь и чувствуешь: здесь я уже всё вижу, понимаю, а физически где-то тело ещё не успевает, например по скорости. Снова найти этот баланс достаточно трудно, на это нужно время.

Но сам опыт, понимание игры, ощущение того уровня остаются. Ты уже был в этой игре, ты знаешь, как это делается. Этого у тебя уже никто не отнимет. И в этом плане я очень благодарен за тот опыт и очень рад, что он у меня был.

— Ты рассказывал, что поначалу тебя буквально начинало трясти, когда выходил на лёд против больших звёзд. Почему тогда падала уверенность? Пытался разобраться в себе, в этих мыслях?

— Конечно. Были нервы, но не потому, что ты кого-то прямо боишься. Просто уровень очень высокий. Когда тебе 21–22 года и у тебя ещё нет большого опыта на самом высоком профессиональном уровне, естественно, появляются вопросы: а готов ли я к такому уровню? Готов ли брать на себя такую ответственность?

Всё-таки это НХЛ, это игры за Кубок Стэнли. Но потом проходит пять-десять матчей, ты к этому привыкаешь, перестаёшь отдавать столько энергии этим мыслям, просто входишь в игру. И только так растёшь, набираешься опыта и выходишь уже на совсем другой уровень.

— Набоков тогда сказал тебе примерно так: «Чего тебя трясёт? Он такой же человек». Насколько эта фраза помогла?

— Конечно, помогла. Когда такие вещи говорит старший человек, который очень многого добился, это помогает успокоиться. Евгений многого достиг, и когда он говорит, что не нужно никого бояться, не нужно переживать, — это действительно очень помогает.

— Сейчас фамилия соперника может заставить тебя нервничать?

— Думаю, что уже нет. После первого полноценного сезона начинаешь понимать, что нервничать, в принципе, не о чем. Да, есть очень хорошие игроки. Есть те, кто может тебя обыграть. Но это может случиться потому, что ты где-то позиционно оказался не там или неправильно сыграл момент, а не потому, что должен заранее нервничать из-за фамилии соперника.

— Кто был самым сложным форвардом, против которого тебе приходилось играть?

— Макдэвид, конечно.

— Ожидаемо. В чём его волшебство?

— У него всё работает вместе. Он очень быстро катит, набирает огромную скорость вместе с шайбой и при этом постоянно держит голову поднятой. Он прекрасно видит площадку, всё, что происходит вокруг, все свои варианты. И одновременно видит, что делаешь ты как защитник.

Помню: как только он получает шайбу и начинает разгоняться, он на неё вообще практически не смотрит. Он уже смотрит за тебя, видит, куда будет двигаться, как собирается тебя обыгрывать. Поэтому с точки зрения обороны перехитрить его, поймать и отобрать шайбу очень трудно. Там уже немного другая игра: в первую очередь стараешься просто не проиграть ему позиционно.

— Есть какой-то эпизод в игре против одной из звёзд НХЛ, которым особенно гордишься?

— Какого-то одного конкретного момента нет. Но в том полноценном сезоне НХЛ я постоянно выходил против первых и вторых звеньев, против лучших игроков. И каждый раз, когда получалось отобрать у них шайбу, сорвать атаку и отправить игру обратно вперёд, такой момент сам по себе казался особенным. Думаешь: «Блин, получилось. Круто. Здорово. Давай ещё раз попробуем, ещё раз сделаем».

— Что из советов Карлссона до сих пор используешь?

— Не паниковать. Он всегда говорил мне: «No panic». Всё нормально, всё спокойно. Просто играй в хоккей — и всё.

— Что тебе дал Брент Бёрнс?

— Я с ним не так много играл в паре, поэтому не могу сказать, что он дал мне что-то конкретное. Но он очень весёлый парень. И в раздевалке, и на льду всегда было видно, что он получает удовольствие от хоккея. Поэтому, наверное, от него я взял прежде всего позитив, удовольствие от игры, любовь к хоккею.

— А Власик?

— На Власика я часто смотрел именно с точки зрения позиционной игры. У него очень хорошая позиционная игра в обороне. Он прекрасно катается, очень хорошо владеет своим катанием. За счёт катания, хорошей клюшки и позиционной обороны он даже в своём возрасте везде успевал и очень хорошо выполнял свою работу.

— Летом 2021 года ты заканчиваешь лучший сезон в карьере, и практически сразу начинается серия операций. Мог тогда вообще представить масштаб всего, что произойдёт потом?

— Нет, вообще без понятия. Всё происходило шаг за шагом. Сначала сделали одну операцию — вроде всё хорошо. Начал восстанавливаться, оказалось, нужна ещё одна. Потом что-то ещё пошло не так. И вот так постепенно всё это разрослось. Представления о том, насколько надолго всё затянется, у меня не было. После каждой операции казалось: всё, вот назвали срок, сейчас восстановлюсь, скоро выйду на лёд. Постоянно было ощущение: ещё немного — и вернусь.

— А когда впервые понял, что всё пошло очень сильно не по плану?

— Наверное, когда появилась инфекция. Это был самый страшный момент. Примерно через семь дней после операции, когда всё снова прикрепили к кости, мне сказали, что нужно возвращаться в больницу. У меня практически не спадала температура, всё болело, было непонятно, что вообще происходит. В итоге пришлось делать ещё две процедуры. Помню, просыпаюсь после второй, и доктор говорит, что инфекция попала в кость. Поэтому инородные элементы, которые всё удерживали, пришлось убрать. Оставлять их там больше было нельзя. При этом, по его словам, всё вроде начало снова прирастать к тазовой кости.

Но он сказал: «Я не могу гарантировать, что ты вообще сможешь кататься. Тем более не могу гарантировать, что сможешь играть на профессиональном уровне и сколько времени это продлится». Вот тогда было страшно. Но это был не такой страх, когда тебя трясёт или начинается паника. Скорее появилась какая-то пустота.

Реальная мысль о том, что, возможно, ничего не заживёт и я больше не смогу выйти на лёд, дала очень сильное ощущение пустоты. Но надежда всё равно оставалась.

Наверное, уже через 10–15 минут я начал думать: хорошо, если нужно восстанавливаться, значит, постараюсь сделать для этого всё на 150–200%, чтобы продолжить играть в хоккей. Внутри всё равно была вера, что для меня всё не может вот так просто закончиться. Какой-то маленький огонёк всё равно горел, а в процессе восстановления постепенно становился сильнее.

Я верил, что всё будет хорошо. Понимал, что какие-то вещи уже нельзя вернуть: обратно эти элементы не поставить, те же операции повторно не сделать. Но верил, что всё срастётся как надо и в итоге всё будет нормально.

— Тебе кто-нибудь вообще объяснил, откуда взялась эта инфекция? Как она попала?

— Нет, никто. Мне просто сказали, что такое бывает. Ситуация один на миллион. При операциях подобное может произойти, потому что всё делается на открытом участке. Так что конкретного ответа у меня нет.

— Двенадцать недель на сильных антибиотиках. Насколько это ударило по организму?

— Очень сильно. Помню, что под конец начали выпадать волосы. И выпадали, наверное, ещё месяца три. Думаю, примерно четверть волос я точно потерял. У меня тогда были длинные волосы, поэтому со стороны это было не так заметно. Но я сам видел. Наверное, это немного било по настроению, потому что начинаешь думать: «Блин, они вообще вернутся обратно или нет?»

В целом удар по организму был очень сильный. И насколько я потом разговаривал с врачами и специалистами, очень многие говорили мне, что разрыв ахилла, который произошёл после этой инфекции, скорее всего, был следствием антибиотиков.

— Сильно похудел?

— Да, но больше потерял именно мышечную массу. Если смотреть просто на цифру на весах, она была практически той же — максимум килограмма два потерял. Но мышечная масса ушла, а жировая прослойка, естественно, заняла её место.

— Был момент, когда ты испугался уже не столько за хоккейную карьеру, сколько просто за здоровье?

— Если честно, нет. Наверное, не было ни времени, ни места об этом думать. Я понимал: мне 22 года, инфекция в кости — я был уверен, что на сто процентов её поборю. Неважно, с помощью антибиотиков или как-то ещё, но в итоге она уйдёт. Главные переживания всё равно были о том, смогу ли я вернуться и снова играть на профессиональном уровне.

— Родителям сразу рассказал обо всей этой истории?

— Да, конечно. Родители всегда были на связи, мы разговаривали по телефону каждый день. Как только началась температура, они уже знали. А когда стало понятно, что именно произошло, я сразу рассказал им все подробности.

— Когда случились инфекция, потом разрыв ахилла, была какая-то злость — на врачей, на случай, на высшие силы?

— На врачей злости, скорее всего, не было. Я знал, что все врачи, в том числе хирург, который делал мне операции в Нью-Йорке, ответственно подходили к работе и хотели мне помочь. Понятно, что никто специально не пытался занести мне инфекцию. Она просто могла попасть, такое могло произойти.

Но уже потом, когда всё это закончилось и я смотрел назад, возникали мысли, что какие-то вещи врачи, возможно, могли предвидеть. Например, та же спортивная грыжа. Сначала операцию сделали только с одной стороны. Но, насколько я потом понял, если спортивная грыжа возникает с одной стороны, достаточно часто оперируют обе, потому что иначе возникает асимметрия. При профессиональных нагрузках вторая сторона тоже с большой вероятностью может не выдержать.

Наверное, это главный момент, который можно было предусмотреть. Тем более перед первой операцией по поводу спортивной грыжи мне даже не сделали снимки. Мне просто сказали: «Приди к доктору, он тебя посмотрит». Доктор осмотрел меня и сказал: «Я чувствую, что там есть проблема. Тебе сто процентов нужна операция».

И операцию, по сути, сделали без снимков. Мне тогда было 22 года. Я вообще ничего в этом не понимал. Я находился в лучшей лиге мира и доверял людям и врачам вокруг себя. Они были старше, опытнее, и я считал, что им можно доверять. Поэтому сейчас думаю, что как минимум одну-две операции, возможно, можно было предотвратить.

— Во врачебной практике есть такое понятие, как second opinion — второе мнение. Не пытался обратиться к другому врачу и услышать альтернативную оценку?

— Да, такое было. Первый раз — когда долго не могли понять, что происходит с пахом. Мне сделали первую операцию по поводу спортивной грыжи. Она зажила, я начал восстанавливаться, тренироваться, и у меня снова начал болеть пах. Я прилетел в Сан-Хосе. Понятно, что есть разные методы обследования: МРТ, компьютерная томография, УЗИ.

И на тех снимках, которые мне сделали тогда, насколько я понимаю, не было видно, что сухожилие отошло от кости. В итоге меня около полутора месяцев лечили совсем от другой проблемы. На снимках увидели воспаление тазобедренного сустава и лечили его, хотя настоящая причина была другой. Потом я уже самостоятельно сделал другие снимки и прилетел в Нью-Йорк.

Показал их врачу. Он посмотрел и назначил именно то обследование, которое было нужно. И тогда сказал: «Да, теперь я вижу. Вот здесь у тебя разрыв». Потом произошла почти такая же история. Когда инфекция уже прошла, я начал восстанавливаться после операции на одной стороне и почувствовал боль с другой.

Снова сделали МРТ, и мне сказали: «У тебя всё хорошо, ничего нет». Но боль-то я чувствовал. Тогда единственным вариантом было снова получить второе мнение.

Я пришёл к другому врачу, и мне сказали: «При спортивной грыже МРТ, в принципе, может ничего не показать. Нужно делать УЗИ». Сделали УЗИ и сказали: «У тебя снова спортивная грыжа, вот разрыв, посмотри». Я попросил предоставить мне все изображения, принёс их обратно врачу команды в Сан-Хосе.

На следующий день он назначил ещё одно УЗИ уже в их медицинском центре. Сделали — и там тоже подтвердили: да, спортивная грыжа. Значит, снова нужна операция.

— Насколько я знаю, сейчас этого врача уже нет в клубе. Это потому, что он оказался не очень хорошим специалистом?

— Честно, я не знаю, по какой причине его больше нет. Но в профессиональной сфере, как ни крути, нужно хорошо выполнять свою работу. Все ошибаются: игроки, тренеры, врачи. Но когда одна серьёзная ошибка идёт за другой, в какой-то момент ты вылетаешь из состава. Возможно, у него произошла похожая ситуация.

По крайней мере, в моём случае это были две достаточно крупные ошибки. А мне тогда было 22 года. Я, естественно, не мог принимать какие-то медицинские решения или спорить. Я просто находился внутри команды, делал то, что мне говорили, и использовал те возможности, которые у меня были. Вот такая из этого получилась история.

— Тренер по физподготовке «Сан-Хосе» рассказывал, что ты даже приносил ему какие-то научные статьи. Получается, после всех этих операций решил сам настолько глубоко погрузиться в физиологию и восстановление?

— Конечно. Когда у тебя уже четыре-пять операций, причём в основном всё в одной области тела, и ты проводишь огромное количество времени на восстановлении, поневоле начинаешь в это погружаться.

Я лежал, читал книги, разные статьи о восстановлении других спортсменов: кто как через это проходил, почему происходят такие вещи, какие могут быть причины.

Постепенно начал изучать собственное тело, разные его части, как они работают, почему возникает та или иная проблема. Те же антибиотики — как они воздействуют на организм. У нас был очень хороший персонал именно в тренажёрном зале. Они не имели отношения непосредственно к врачам, у них была своя сфера работы.

И когда я приходил на восстановление, у нас постоянно шёл диалог: как я себя сегодня чувствую, над чем будем работать. Мы много общались, обменивались информацией. Мне было интересно узнавать их мнение, потому что у них тоже был огромный опыт. Я что-то читал сам и потом делился с ними.

— Сейчас перед любой процедурой ты сначала сам всё изучаешь?

— Я бы не сказал, что специально что-то изучаю перед каждой процедурой. Просто уже лучше понимаю свои опции, знаю, какие травмы у меня были, намного лучше, чем в 22 года, понимаю, как работает моё тело. Понимаю, какие снимки нужны для той или иной части тела, как в целом устроена медицинская часть и восстановление.

Думаю, многие ребята, которые уже проходят больше половины своей карьеры, тоже достаточно много знают о собственном теле и о том, как оно работает.

— Уже можешь сам по ощущениям понять, когда возникает риск травмы?

— Да, конечно. Я научился чувствовать момент, когда после тренировки или продолжительной серии игр что-то начинает забиваться, понемногу побаливать. Это ещё та боль, через которую спокойно можно выходить и играть. Но я научился понимать, что полностью игнорировать её нельзя.

Это не значит, что нужно сниматься с игры или тренировки и ничего не делать. Просто нужно понимать, как с этой болью работать в процессе, как помогать организму восстанавливаться, не выпадая из обоймы. Для меня это было очень важно.

— Есть упражнения или движения, которые теперь принципиально не делаешь?

— Есть некоторые упражнения. В основном это касается плиометрики, потому что там очень много прыжков. Когда нога находится в коньке, ахилл работает совсем не так активно. И если идёт сезон, мы постоянно играем и почти нет времени на бег или другие легкоатлетические упражнения, я понимаю, что ахиллы могут быть просто не готовы к каким-то тяжёлым прыжковым нагрузкам — например, прыжкам с тумбы или на тумбу с дополнительным весом.

Тогда возрастает риск, что что-то может произойти с ахиллом, коленями, связками. На льду тело работает немного по-другому.

А летом я понимаю, что готовлюсь именно к сезону, поэтому больше внимания уделяю работе вне льда: прыжкам, бегу, укреплению тех суставов и связок, которые в коньках задействованы меньше.

— Раньше ты за одно межсезонье набирал восемь-девять килограммов мышц. Сейчас назвал бы такую подготовку правильной?

— Это было довольно экспериментальное лето, потому что был ковид. У нас было семь месяцев практически одних тренировок в зале. Льда не было, все арены были закрыты. И очень хотелось стать сильнее.

При этом сама подготовка была профессиональной: мы работали с тренером, следили за питанием, восстановлением. Но сейчас, если смотреть назад, те восемь-десять килограммов, которые я тогда набрал, я бы растянул на два-три года. Условно по три килограмма каждое лето. Чтобы тело успевало привыкать к новому весу и нагрузкам, чтобы мышцы и связки могли адаптироваться.

— В какой момент понял, что больше мышц — необязательно лучше? И есть ли в НХЛ какой-то культ большой мышечной массы?

— Нет, какого-то культа нет. Понятно, что вес важен в силовой борьбе. Можно использовать его, чтобы кого-то оттеснить, выиграть позицию. Но размер мышц напрямую не означает силу. Есть ребята, которые весят меньше, но могут поднимать или приседать практически с теми же весами.

То есть можно работать над силой и без постоянного набора мышечной массы. В хоккее нужно ещё понимать собственную роль: какой ты игрок, защитник или нападающий, сколько у тебя силовой борьбы за смену, что именно требуется от тебя на льду.

Поэтому всё индивидуально. Самое главное — баланс между весом, силой и пониманием своей игры, того, что конкретно тебе нужно.

— Почему в твоей подготовке появились йога и дыхательные практики?

— Это началось два года назад, когда я приезжал сюда. Алексей Мельничук посоветовал мне хорошего специалиста — Анну Гинько. По крайней мере, тогда она работала в Санкт-Петербурге. У нее основной акцент был именно на дыхательных практиках.

Мы делали и какие-то упражнения с резинками, верёвками, но из тех книг, которые я читал о восстановлении и подготовке разных спортсменов, я понял одну вещь: очень многое начинается именно с дыхания. Правильно дышать, правильно двигаться.

Вот этому она меня постепенно и учила. Даже подарила книгу про дыхание. Меня это очень заинтересовало, и я стал дальше двигаться в этом направлении.

— Что тебе дают йога и дыхательные практики?

— В первую очередь спокойствие. То самое спокойствие, к которому я пришёл и о котором уже говорил. Это очень помогает разобраться в своих мыслях, в тех же нервах: почему они возникают. Даже просто сесть — медитация вообще очень обширное слово — и позволить мыслям прийти в голову, увидеть их.

Например, появляется мысль о предстоящей игре, и ты сразу чувствуешь какую-то нервозность, страх или давление. С помощью правильного дыхания можешь это разобрать и понять, откуда идёт это давление, почему оно возникает.

Может быть, это неуверенность. Может быть, где-то ты недостаточно натренировался. Иногда помогает обычная визуализация игровых моментов. Например, представляешь ошибку, которую совершал, а потом меняешь эту картинку на правильное действие. И само ощущение давления постепенно уходит.

Но сколько я ни практикую всё это, замечаю, что такая работа получается только в спокойном состоянии, когда ты расслаблен. И здесь йога, растяжка, вообще работа с телом очень помогают. Плюс это помогает телу восстанавливаться.

— Ты говорил, что хоккей — не самый естественный вид спорта для человеческого тела. Что именно хоккей делает с телом за 20 лет?

— Если неправильно работать вне льда, а только кататься, постоянно быть в коньках, а потом приходить домой и лежать на диване, тело перестаёт двигаться естественно. Наши стопы, ноги, бёдра устроены так, чтобы мы ходили прямо, естественно ставили ноги. А в хоккее мы постоянно отталкиваемся под углом.

Поэтому даже обычная ходьба или лёгкий бег минут 25–30 помогают вернуть тело и нервную систему к этой базовой точке, к естественному движению. На длинной дистанции карьеры это очень сильно помогает, если делать такую работу регулярно и спокойно.

Я сам замечаю: бёдра меньше забиваются, чувствую больше силы и энергии, корпус правильнее работает на льду. А когда на выезде где-то не успеваю этого сделать, сразу замечаю, что начинают забиваться бёдра, суставы — всё, что связано с движениями на льду. Как только теряется этот баланс, постепенно начинает что-то побаливать.

— И последнее. Если сейчас дать тебе пять минут на встречу с самим собой — 23-летним парнем, который только что провёл полный сезон в НХЛ, играет с Карлссоном и мечтает о тысяче матчей, — что ты ему скажешь?

— Не переживай. В итоге всё будет хорошо.