«Это будет сказываться на мне теперь всегда»: Александр Бутягин вернулся в Эрмитаж

Александр Бутягин вернулся в Петербург 1 мая и сразу же с поезда попал в руки журналистов — его возвращения ждали, пытаясь угадать, каким авиарейсом он может прилететь, еще с первых часов после обмена на польско-белорусской границе.

Ждали и коллеги в Эрмитаже — не случайно в первый для Бутягина рабочий день назначили встречу в Зале совета (что в дирекции), и на нее были приглашены и сотрудники музея, и журналисты. Не то чтоб много вопросов накопилось (тем, кто следил за ситуацией, все было понятно), просто наступила счастливая развязка, которых так не хватает в жизни.

Бутягин и раньше был звездой — как увлекательный лектор, но теперь ему славы не избежать и подавно: Зал совета заполнили камеры, встав плотной стеной, отгородившей его и директора Эрмитажа от остальных собравшихся. Михаил Пиотровский произнес вступительную речь, дав определения всем политически важным моментам, и передал слово виновнику мероприятия — к чести руководства Эрмитажа, принятому безоговорочно, лишь с легким (но четким) намеком: «Надо было знать». И пояснением: «На самом деле, мы все знали, что есть уголовное дело, и следовало быть осторожным».

«Каждый шаг Эрмитажа важен, поэтому напасть на Эрмитаж — это всегда „веселее“, чем напасть на что-нибудь другое, — заметит Пиотровский несколькими минутами позже. — Но это повышает наше самоощущение в собственных глазах, санкции — знак качества».

«У меня было нехорошее предчувствие, но так сложились обстоятельства, что надо было уже ехать, билеты были куплены, гостиницы заказаны, и я всё-таки не счёл возможным отказываться, — признал Бутягин, когда его спросили, действительно ли он не предполагал такого развития событий. — Но если б я, конечно, посмотрел перед этим польское телевидение, которое я потом имел возможность смотреть пару месяцев в камере, конечно, туда не надо было соваться».

В своей речи археолог продолжил мысль руководителя, констатировавшего скромный резонанс в Европе от задержания ученого.

«Будучи в заключении, я имел ограниченную часть информации о том, что происходит снаружи, и периодически казалось, что не происходит ничего, — признал Бутягин. — Но внутренне я понимал, что идет огромная работа, что всё двигается. Я, конечно, тоже думал, что реакция европейских коллег будет посерьёзнее».

Он повторял, что в высшей степени рад вернуться, всех видеть, быть снова в стенах Эрмитажа «в нормальном физическом и психическом состоянии» и даже отвечать на все эти вопросы. И, конечно, немедленно включится в работу, ведь «потеряно много времени». Тут Михаил Пиотровский напомнил, что Бутягин — еще и учёный секретарь археологической комиссии учёного совета Государственного Эрмитажа, и на следующей неделе как раз будет заседание. Ведь впереди новый полевой сезон для экспедиций.

Его спрашивали, что он делал, чтобы не впадать в отчаяние, сидя взаперти, — ну мало ли кому-то пригодится еще. Ученый отшутился, что его одного уже «достаточно», хотя гарантировать, что ситуация не повторится с кем-нибудь еще и вправду нельзя.

«Во-первых, я занимался физическими упражнениями, чтобы поддержать себя, и в жизни я так хорошо не худел, — рассказал он. — Во-вторых, я верил в то, что за меня сражаются самые разные люди — от моих ближайших друзей и родственников до самых высших лиц государства и президента. Я не ожидал, конечно, что моя всё-таки достаточно скромная персона привлечёт такие силы, и здесь, конечно, огромная благодарность Михаилу Борисовичу. У меня была такая мантра: „За тебя сражаются, не отчаивайся — верь и держись, ты должен это делать, это твоя работа“. И еще я писал, чтобы всё время крутить в голове научные проблемы, факты, — это очень помогало мне. Я привез пачку исписанных листов и буду постепенно переводить их в электронный вид».

Конечно, археолога спрашивали о судьбе Мирмекийской экспедиции, которой он руководит с 1999 года и из-за которой он и попал в списки на экстрадицию, — ученый хоть и заметил, что открытого листа пока нет, но он рассчитывает успеть его получить.

Ученого спрашивали и о буднях в заключении, и о его соседях по камере. Он пошутил, что за пять месяцев его «польский сильно продвинулся», но связно разговаривать на нем он не научился — хотя какое-то количество слов сказать может.

К счастью, всегда находились люди, которые говорили не только по-польски.

«Долгое время моим, как принято говорить в польской тюрьме, „коллегой“ по камере был пожилой поляк, отлично говоривший по-английски, умевший говорить по-русски (у него 10 лет был офис в Москве), — рассказал Бутягин. — И с ним мы могли вести разговоры на любые темы. Говорили о философии, об этике, я ему зачитывал куски своих писаний, посвящённых археологии, и мы их обсуждали. Это, конечно, была большая удача, потому что я вообще по роду своей деятельности, как лектор, привык разговаривать, обсуждать, постоянно дискутировать. И если бы это было невозможно, мне бы этого не хватало».

Из других развлечений, которые были ему доступны, Бутягин называет книги — правда, тут же замечает, что «библиотечное дело у них в тюрьме очень плохо организовано»: приносили болгарскую книгу, книгу для изучающих русский язык и словарь антонимов русского языка. Особо не зачитаешься. Поэтому играли в карты.

«Я, наверное, с пионерского лагеря столько в карты не играл и, наверное, долго не буду, — шутит Бутягин. — Старались как-то развлекать себя. Я просто, к сожалению, обыграл в шашки всех, и мои сокамерники перестали играть со мной».

Условия были в целом стандартными, обращение уважительное, голодом тоже не морили. Но постоянное нахождение в 16-метровой комнате с тремя мужчинами сдавливает.

«Это, конечно, теперь большой кусок моей жизни, который заставил меня очень о многом подумать, — поделился ученый. — От каких-то абсолютно бытовых моментов до больших и философских. И это, конечно, будет сказываться на мне теперь всегда».

«Обнял жену, попил чаю, — вспоминает Бутягин первые минуты после возвращения домой. — А, и кота погладил, конечно! Я боялся, что он забыл за пять месяцев. Но он признал меня сразу. Кота зовут Ксенофонт (Ксенофонт — древнегреческий писатель и историк афинского происхождения, полководец. — Прим. ред.), он со мной ездит в экспедиции, и я тоже по нему скучал, практически как по родственнику».

Теперь предстоит попробовать вернуть эрмитажное имущество: у Бутягина изъяли компьютер и ноутбук с эрмитажным диском — хотя у всех документов сохранились копии, все равно, было бы неплохо их вернуть.

Ну и продолжить научные исследования — это может быть важно не только для науки, но и для самого памятника.

«Когда экспедиция присутствует на памятнике, она его и охраняет, следит за ним, — напоминает Бутягин. — Уже давно замечено (не буду говорить за все археологические памятники, но скажу за памятники Керчи), что, когда экспедиция перестаёт работать, памятник разрушается намного быстрее. Ты ходишь, смотришь, если что — то сразу сообщаешь. А когда отсутствуют археологи, туда довольно быстро приходят, если нет надёжной охраны, чёрные копатели — настоящие, как по тому обвинению, которое против меня выдвинуто».