«Любая война заканчивается переговорами». Как оформить развод с минимальной потерей нервов, времени и нажитого

В России ежегодно распадаются сотни тысяч семей. Психологи считают развод одним из самых сильных стрессов после потери близкого: помимо эмоций и нервов, процесс сопряжен с тратой времени и денег, разделением активов, с вопросами опеки над детьми. Помочь разойтись мирно и с минимальными потерями могут профессионалы, однако эксперты отмечают, что пока к медиаторам и психологам в стране относятся с недоверием.

Кто поможет сохранить человеческие отношения в непростом бракоразводном процессе, рассказали участники круглого стола «Фонтанки».

Как можно поделить имущество и уладить детские вопросы? Медиация, переговоры и суды. Самый экологичный способ решить бракоразводные проблемы — медиация, отмечает Диана Арямнова, юрист по семейно-наследственным спорам, медиатор, управляющий Высшей школы «НЕО».

Медиация помогает проработать эмоции, проговорить претензии друг к другу, накопленные за годы жизни, а также позволяет понять мотивы поведения второго супруга. И что самое важное — найти сторонам точки соприкосновения, которые позволяют людям не расстаться врагами. Это особенно важно, когда есть общие дети.

Второй способ — переговоры, позволяющие снизить издержки (временные и финансовые). В результате стороны заключают компромиссное соглашение. Переговорщики — адвокаты и юристы — для достижения целей клиента ищут слабые стороны оппонента, чтобы надавить на него и получить наиболее выгодный результат. К чему это приводит? В моменте человек соглашается с предложенным вариантом, но впоследствии бывший супруг ищет способ уклониться от исполнения договоренностей. Например, в подобных случаях часто манипулируют детскими вопросами.

— Самый тяжелый и драматичный способ как для взрослых, так и для детей — это судебный способ разрешения конфликта, — продолжила Диана Арямнова. — Иллюзия, что суд — это про справедливость. Люди часто разочаровываются в судебной системе.

— Подводя итог: медиация — это выбор двух ответственных и взрослых людей, готовых самостоятельно принимать решения и разобраться в причинах конфликта. Переговоры — это тоже хороший способ разрешения споров, но уже при активной включенности адвокатов/юристов. А вот суды — это во многом про судейское усмотрение и значительные траты материальных и нематериальных (временных) ресурсов, — отметила она.

Максим Борисов, основатель и управляющий партнер юридической компании IMPRAVO, тоже назвал медиацию самым эффективным способом решить конфликт при разводе, но выразил мнение: кроме медиатора в процессе должен присутствовать еще и юрист — независимый, не представляющий какую-то одну сторону.

— По факту через два года судов мы придем к тому же, к чему могли бы прийти через медиацию на первом этапе, — пояснил он. — Но вот только нервы потеряны, отношения никакие, и дети остались с травмой.

Юрист, по его словам, может объяснить персональные нюансы: кто будет оплачивать ипотеку, оставшиеся кредиты, какие у сторон общие обязательства и так далее. Он как раз поможет оценить реальность конкретной ситуации без адвокатского напора, как это бывает в рамках переговоров.

Анна Казимир, руководитель практики частных клиентов в юридической фирме EKM LEGAL, обратила внимание на то, что далеко не все бракоразводные дела могут быть решены медиацией.

— Когда пара приходит на пике конфликта, люди порой недоговороспособны, эмоции берут верх, так что договориться просто невозможно, как бы юристы ни склоняли к мирному пути, — говорит она. — Порой эта договороспособность приходит года через три после прохождения десятка судебных заседаний. Тогда мы либо возвращаемся на новый круг рассмотрения дела в суде, либо суд выносит решение, которое не устраивает обе стороны, либо за счет смены эмоционального фона или жизненной ситуации (например, кто-то уже повторно вступил в брак) можем вернуться к переговорному процессу.

По мнению эксперта, переговоры тоже имеют право на существование. Правда, здесь очень многое зависит от сторон. Когда оба супруга на общей консультации с юристом не лукавят друг перед другом, не скрывают данные и готовы к диалогу, им не нужна процедура медиации. Но не все хотят открыться, не все готовы к переговорам с «общим» юристом, который подсветит друг при друге риски обоих. Обычно каждому хочется иметь именно своего специалиста, который выделит персональные риски.

— Многое зависит от готовности супругов вообще разговаривать, — уточнила Анна Казимир. — Иногда звонишь второй стороне, а там бросают трубку. Невозможно шаблонизировать все семейные споры, потому что каждый случай уникален: где-то влияют родители, где-то — новые партнеры, где-то есть денежный интерес, где-то начинаются манипуляции детьми — и сложности нарастают как ком.

— Решить проблему мирным путем всегда лучше, однако культура медиации у нас в стране пока не развита, — считает Алина Лактионова, партнер Санкт-Петербургского офиса «Митра», руководитель практики частных клиентов. — Пока у нас не станет дорого судиться, пока госпошлины не станут большими, а судебные расходы не лягут на стороны в полном объеме, у нас не будут приходить к медиации.

Также эксперт подчеркнула, что возрастная категория доверителей возраста 50+ вообще плохо идет на медиацию. Мешает и то, что адвокаты противоборствующих сторон нередко специально «подкидывают дровишек в костер», поскольку им бывает невыгодно заключать мировое соглашение.

— Очень часто, когда женщины приходят и говорят о желании развестись, они уверены, что все и так пройдет легко, и супруг с ними плохо не поступит, — рассказала Оксана Миропольская, психоаналитик, семейный психолог, супервизор МОО ЕКПП, преподаватель кафедры психотерапии АНО ВО «Восточно-Европейский Институт психоанализа». — Тогда я говорю, что надо подготовиться во всех смыслах: психологически, финансово. В процессе развода выходит концентрированная агрессия, которая была не высказана за все время брака. Естественно, никто не берет на себя ответственность, и у каждой стороны всегда виноват партнер. Даже если супруг ушел к другой, жена все равно получит свою долю агрессии. И я привожу примеры, каким ужасным процесс развода может быть. Так что самое важное — информационно подготовиться.

— Мне кажется, в сегодняшней культуре и менталитете российского юриста мало возможностей быть независимым в процессе медиации, — говорит Ирина Невзорова, управляющий партнер «Невзорова и партнеры», практикующий юрист, профессиональный медиатор. — Потому даже если юристы будут готовы к такому нейтральному формату, то к этому однозначно пока не готовы стороны. На практике расторжение брака, в общем-то, не вызывает никаких особых сложностей. Проблемы возникают, когда мы начинаем делить детей и имущество.

По словам Ирины Невзоровой, при расторжении брака в зрелом возрасте люди более осознанно подходят к этому вопросу, так как та самая необходимая открытость и готовность к диалогу чаще приходит с опытом. Кроме того, информационное пространство сейчас очень сильно расширило горизонты людей в плане психологии, и они чаще понимают, что проще принять ситуацию, чем стучать в закрытую дверь, а еще проще — договориться, чтобы минимизировать потери.

— На мой взгляд, нужно активно развивать партнерство между адвокатом и медиатором, — продолжила эксперт. — ЮК «Невзорова и партнеры» заключила уже одно из соглашений о сотрудничестве. Сейчас мы видим неразвитую культуру общения и абсолютное отсутствие делового этикета у адвокатов. Хотя именно они по роду деятельности должны выслушать вторую сторону, а не бросать трубки и не выступать против «этой вашей медитации», как мне иногда говорят. Эти вопросы надо прорабатывать на уровне адвокатской палаты, повышать уровень образования адвокатов в целом.

— На мой взгляд, не стороны выбирают конфликт, его выбирают эмоции сторон, с которыми как раз в рамках переговоров и медиации первым сталкивается юрист, адвокат, — продолжила Марина Николаенко, руководитель практики семейного и наследственного права Бюро адвокатов «Де-юре». — И он первый, кто должен попробовать эти эмоции остудить, привлечь психолога, медиатора. Для меня более приоритетны медиация и переговоры, я вообще за комплексные переговоры с участием медиатора и психолога. Для меня решение семейных конфликтов в «сухих» судах просто недопустимо, так как речь идет о судьбах живых людей и их детей, которым потом с этим жить.

Также эксперт обратила внимание на квалификацию медиаторов и психологов: сейчас очень популярны курсы по этим специальностям, предлагающие освоить их буквально за три дня.

— От медиатора очень многое зависит, как и от психолога, так что хотелось бы сформированных требований к этим специалистам, чтобы они не могли за счет своего непрофессионализма нанести существенный вред, — добавила эксперт. — В США медиатор в делах об опеке должен пройти специальное обучение, коммерческий медиатор не имеет права заниматься этими делами.

Законопроект о введении обязательной медиации при разводах, с одной стороны, хорошая идея, а с другой — непонятно, как это можно реализовать, заявила Марина Николаенко.

— Во-первых, наши люди что-то обязательное воспринимают не очень хорошо, — говорит она, — во-вторых, еще можно встретить тех, кто отвергает психологию, что уж говорить о медиации. В любом случае, плюс в том, что чем больше юристов, психологов, медиаторов будет продвигать работу в тандемах, тем лучше будут работать какие бы то ни было законопроекты на этот счет.

Диана Арямнова напомнила о принципе добровольности медиации, закрепленном в нынешнем законодательстве.

— Однако чем больше мы будем популяризировать такой способ разрешения конфликта, чем больше будем говорить на эту тему, тем больше людей им заинтересуется, — говорит она. — Это куда эффективнее, чем просто сделать медиацию принудительной.

— Это должна быть обязательно добровольная медиация, потому что обязательность не подразумевает возможность всех вариантов развития событий, — добавил Максим Борисов. — У нас был клиент, которому требовалось очень быстро развестись из-за грядущего назначения на должность и отъезда из России, а супруга манипулировала этой историей, детьми и затягивала процесс. Представьте, если бы там была еще и обязательная медиация: мы бы долго проходили все эти круги ада, и человек, скорее всего, должность бы в итоге не получил. Каждая ситуация разная, поэтому нужно подходить к этому с точки зрения семьи, а не обобщенного закона.

Анна Казимир напомнила, что юридически развод включает и расторжение брака, и решение вопроса по воспитанию детей, и раздел общего имущества.

— Мне кажется, нельзя в стадии, когда решение уже принято, затягивать дело обязательной медиацией, — считает она. — Это превратится в формальный процесс, как сейчас суд по расторжению брака для семей с несовершеннолетними детьми. Надо изменять систему и отходить от расторжения брака в суде. Это лишняя трата времени на формальные процедуры — и явно не про сохранение семьи и хороших отношений, а про затягивание и манипуляции. Оптимальным могло бы стать предложение проконсультироваться с психологом, медиатором и дальше уже индивидуально каждой семье решать, что делать. Поэтому я против обязательной медиации и считаю, что принудительные варианты возможны разве что в сложных спорах о детях — и то с хорошей работой обеспечительных мер.

Алина Лактионова считает, что любое обязательство превратится в формализм. Чтобы добровольная медиация была реально работающим инструментом, нужна большая пиар-компания.

— Для обывателя медиатор, психолог, коуч — все слились во что-то одно, — добавила она. — Нередко пара, особенно молодая, не готова к разводу, а просто переживает кризис, который как раз грамотный психолог может решить. Но сейчас большая проблема с псевдопсихологами, которые закончили курсы и начали практиковать. Чаще всего это «проработка» женщин, «промывка мозгов», когда психолог подталкивает к разводу, чтобы отсудить у супруга побольше.

— Очень часто женщины приходят на семейную терапию воинственно настроенными на развод: они уверены, что впереди их ждет лучшая жизнь, — продолжила Оксана Миропольская. — И приходится как-то уточнять: а как клиентка себе это представляет? Чаще всего в голове там некая утопия. Поэтому, конечно, медиация нужна, а если есть дети — обязательна медиация с профессионалами высокого уровня. Любая война заканчивается переговорами, но лучше и начинать ее тоже с переговоров.

Ирина Невзорова считает, что государству нужно создавать инструменты, повышать уровень образования специалистов, чтобы убрать с рынка «инфоцыган» и подозрительные курсы, где учат на медиатора-психолога за три дня.

— Помогающие профессии работают в очень узких и проблемных ситуациях, — говорит она. — Если к такому психологу придут условные мама или папа трёх детей на грани нервного срыва и с суицидальными настроениями, мы не знаем, куда «специалист» после таких курсов приведет человека.

Эксперт поддержала точку зрения, что медиация не может быть обязательной. Мало того, что это чревато отторжением, так еще и люди в состоянии конфликта вообще не хотят ни о чем разговаривать. Поэтому, возможно, стоило бы поменять термин и говорить о предварительной медиации, предварительных информационных встречах.

— И я бы поддержала идею специального узкопрофильного обучения медиаторов по семейным спорам, — добавила Ирина Невзорова.

С детьми дела обстоят всегда очень сложно, потому что, как подчеркнула Марина Николаенко, их постоянно используют как инструмент для манипуляций.

— У нас была недавняя консультация с привлечением психолога, — привела она пример. — Человек обратился за лишением родительских прав супруги, но в процессе консультации стало понятно, что причин для этого нет, а просто человек на фоне конфликта хочет забрать ребенка себе. Такой подход не решит проблему. Мы сошлись на досудебном заключении психолога, которое покажет, какой формат общения с родителями более отвечает интересам ребенка. Также из него будет видны слабые стороны, за счет которых ребенок страдает от действий родителей. Об этом надо думать в первую очередь, а не о судах.

Если ребенок старше 10 лет, то в спорах об определении места жительства или порядка общения с отдельно проживающим родителем его опрашивает суд. В Москве судьи в последнее время стараются лично опросить детей, достигших 10-летнего возраста. Как правило, дети всегда плачут на таких опросах, на это очень больно смотреть, отметила Анна Казимир.

— Когда задаёшь родителям вопрос: а вы действительно настолько сильно «любите» своего ребёнка, что готовы его вести в суд на опрос при судье и иных посторонних людях, — иногда это отрезвляет и останавливает от судебных тяжб, — говорит она. — Поэтому здесь огромная ответственность на родителях. Они могут на эмоциях не договариваться как супруги, не договариваться как владельцы бизнеса, но как родители договариваться обязаны в интересах своих детей. Такие договоренности — про любовь к своему ребенку.

По словам эксперта, в судебной практике сложился стереотип, что мамы активно участвуют в жизни детей, а папы нет. Картина меняется, но для такого устойчивого стереотипа есть основания: суммарные долги по алиментам превышают сотни миллионов. Но есть и другая статистика, говорящая о все большем желании отцов воспитывать детей, что матери воспринимают почему-то болезненно. В целом в 30% споров ребенка отдают отцам, и в 70% — матерям.

Диана Арямнова добавила, что споры о детях в судах действительно напоминают требования «о порядке пользования ребенком». Сын или дочь словно выступают неодушевленным активом, предметом торга, что, конечно же, травматично в первую очередь для самого несовершеннолетнего.

— Для достижения целей женщины манипулируют детьми, а мужчины — финансами, — рассказала она. — На мой взгляд, в период семейной жизни женщине крайне важно активно вовлекать мужчину в процесс воспитания. А «хранительнице домашнего очага» не нужно отстраняться от имущественных вопросов: формирования семейного бюджета и оформления активов. Иначе мужчине сложно понять, что такое «доставка» детей по кружкам и секциям, как много сил отнимают болеющие дочки и сыночки, сколько нужно детской одежды на сезон. При этом женщины зачастую не в курсе, как оформлены объекты недвижимости, есть ли накопления и в чем заключается бизнес супруга.

Да, приобретенное в браке имущество — общее. Но важно разбираться в таких вещах: за счет каких средств внесен первоначальный взнос за дом, какие последствия оформления в лизинг на фирму мужа автомобиля, на котором каждый день возишь в школу детей, сможешь ли сам выплачивать ипотечный платеж за квартиру. Очень много нюансов всплывает именно при разводе: например, когда один супруг узнает о кредитной нагрузке своей второго.

По мнению эксперта, важно не отдавать свою жизнь на волю случая, а договариваться по активам и пассивам «на берегу», закрепляя достигнутые договоренности в брачном договоре. В идеале — иметь личные активы, которые будут той «тихой гаванью», в которой можно пришвартовать лодку в период семейного конфликта.

— Детьми в спорах чаще всего манипулируют, — говорит Максим Борисов. — И, как правило, главному манипулятору на ребенка вообще наплевать. Вот супруга ругается на мужа при разводе, говоря, что он плохой отец. А в процессе становится понятно, что он больше вовлечен и знает о ребенке все — от его уроков до имени друзей и учительницы. Но в большинстве случаев этот ребенок, скорее всего, останется с супругой просто потому, что нет никаких оснований оставить его с отцом. Женщина манипулирует этими встречами с ребенком, просто из принципа, ей важно отсудить ребенка и все. Слава богу, сейчас гораздо больше осознанности, отцы становятся все более активными в плане воспитания, и суды это замечают.

Оксана Миропольская полагает, что у привычной схемы после развода «дети с мамой, а папа платит алименты» сейчас уже множество вариантов. По словам экспертов, в огромном количестве историй отец полностью пытается избежать выплаты алиментов и хоть какого-то участия в жизни детей. С этим — к юристам. Вторая история — когда отец «воскресный»: он вроде бы все хорошо выполняет, но получается, что маме рутина и обязательства, а папа — «праздник».

— Сейчас с психологической точки зрения для детей стал опасен другой перегиб, — рассказала эксперт. — Очень сознательные папы выступают за проведение времени с детьми 50 на 50: буквально чтобы они неделю жили с одним родителем, неделю со вторым. Вы представляете, какой это кошмар для ребенка — жить на два дома? Другая крайность: ко мне недавно пришел многодетный папа, который собрался разводиться и разделить детей поровну с супругой. Сложно представить бОльшую психотравму для всех детей: кого-то выбрали, кого-то не выбрали, кого с кем оставили и почему. В моей практике полно случаев, когда оставленные дети годами не общаются с ушедшими родителями и видеть не хотят, пока те из чувства вины заваливают их подарками. Это очень тонкие моменты, которые важно проговаривать с психологами на стадии развода.

Ирина Невзорова подчеркнула: родители должны осознавать, что судьи — это чужие люди, которые, в общем-то, не заинтересованы в судьбе незнакомого ребенка и не вовлечены в судьбы конкретной семьи. Но в то же время существует законодательный принцип, что судьи разрешают такие дела, исходя из интересов детей, — и порядок общения с ними основан на этом же принципе. Интересы родителей тут вторичны.

— Мы видим сейчас рост самостоятельности женщин, в том числе на фоне внушения, что им все по плечу и что не надо бояться перемен, — продолжила она. — Излишняя самостоятельность женщин в какой-то степени расслабляет и мужчин, и мы видим рост числа разводов. Я считаю, что мы не имеем права как юристы, медиаторы, психологи вмешиваться в судьбу конкретной семьи, потому что не знаем последствий. Каждая семья имеет право прожить свою жизнь. То, что мама через 20 лет вдруг узнала, что, оказывается, на семью не оформлено ни рубля, — это ее жизненный путь, и она его должна пройти. Но просвещать в этом плане матерей, приходящих на консультации, юристы, психологи и медиаторы, несомненно, могут — и это стоит делать.

Алина Лактионова подняла сложный вопрос: раздел эмбрионов, подготовленных в рамках вспомогательных репродуктивных технологий (ВРТ), так как в них есть генетический материал двух разводящихся сторон.

— Иногда для женщины ЭКО — это единственный способ стать матерью, — говорит эксперт. — Но вот пара прекращает взаимоотношения, супруги разводятся — и непонятно, что делать. У нас нет четкого правового регулирования в этой сфере, потому что эмбрион — это и не человек, и не вещь. Практика судов в этом вопросе на удивление разная. В основном, она такова: раз мужчина отозвал согласие, женщина не может забрать себе эмбрионы и использовать их. Но есть и другие судебные решения, когда суд эмбрионы оставлял маме, при этом подчеркивал: потенциальные родители реализуют свою репродуктивную свободу путем добровольного информированного согласия на применение ВРТ. После создания эмбриона данное право следует считать исчерпанным.

Эксперт добавила, что в европейской практике в случае неопределенности относительно судьбы эмбриона некоторые юрисдикции применяют презумпция сохранения эмбриона, и приоритет здесь отдается лицу, настаивающему на его имплантации. В России договоры о ВРТ достаточно массивные — клиники хотят обезопасить себя по всем пунктам. Но до пунктов о судьбе эмбриона мало кто дочитывает, и многие ставят галочки автоматически. Когда дело доходит до «дележки» после расставания, возникают сюрпризы, о которых никто не подумал.

— При разбирательстве приходится учитывать множество факторов: последняя ли это возможность для женщины стать матерью? Можно ли договориться о смене статуса отца на статус донора? Иногда даже заходит речь о принудительной смене этого статуса. Как видите, здесь огромное непаханое поле для работы, — подытожила Лактионова.

Анна Казимир отметила, что в отношении долгов и имущества проблемы с разделом возникают тогда, когда люди не думают заранее об этих вещах, вступая в брак. Они не понимают, почему деньги, накопленные на их счете с их зарплат, бонусов, премий, а также созданный в период брака бизнес — это общее имущество супругов, поэтому шокированы и разочарованы тем, что все это надо делить.

— Действует презумпция общего имущества супругов. Все, что приобретено в период брака на общие денежные средства, является общим имуществом и подлежит разделу 50/50, — пояснила эксперт. — На практике все куда сложнее. Суд может решить поделить все имущество в прямом смысле 50/50, проходим три года судебных споров, а по итогу несколько объектов недвижимости становятся не общей совместной собственностью, а делятся 50 на 50 в долях. То есть бывшие супруги остаются сособственниками спорных объектов после судов. При этом они друг друга ненавидят и меняют замки каждый день, никуда друг друга не пускают — квартиры нельзя ни сдать, ни продать, и все это тянется бесконечно.

Марина Николаенко добавила, что главная сложность деления любых активов — уменьшение их реальной стоимости, потому что раздел производится по рыночной.

— У каждого раздела активов, причем любых, должна быть определенная цель, продиктованная не эмоциями, а целесообразностью, — говорит она. — Нужно понимать, зачем мы делим, и уже в зависимости от цели находится инструмент. Активы должны либо работать, либо распределяться в порядке нуждаемости — кому что более нужно, гарантировать финансовую безопасность более финансово уязвимой стороне: например, матери, которая не работала, пока ухаживала за детьми. И вот здесь возникает повальная проблема. Зачастую люди делят имущество только для того, чтобы сделать хуже друг другу, из мести забрать половину бизнеса, отсудить накопления за обиду и так далее. Но забрать что-то потому, что ты очень зол, — это не цель.

Также эксперт затронула такой вопрос, как раздел криптовалюты. По ее словам, сформировалась практика, когда второму супругу либо выплачивается половина стоимости таких активов, либо эта же половина переводится на криптокошелек, если он есть.

— Когда речь идет о каких-то серьезных бизнесах и попытках обезопасить свои активы от развода, здесь все же подключается группа юристов, — говорит Ирина Невзорова. — Обычные люди же «химичат» сами по себе, действуют на эмоциях, апеллируют к «ты же меня любишь, ты должна отдать». У меня был клиент, который в ответ на предложение жены разделить бизнес, сказал: «я ее убью» — в шутку, конечно, но это суровая правда: владельцы бизнеса не готовы его делить. Я, если честно, испугалась, даже если это по-настоящему было шуткой. Задача юриста здесь — сместить акцент к переговорам и медиации. Есть вариант, когда стороны совсем не встречаются, — так называемая «челночная медиация»: мы ведем переговоры с одним, потом с другим. Как специалист я считаю, что бизнес делить вообще нельзя, потому что, во-первых, это чье-то созданное детище, а во-вторых, это часто ведет к его гибели.

Из долгов эксперт выделила отдельно ипотечные долги, где все осложняет присутствие третьей стороны — кредитора. Квартира находится в залоге у банка, пока она не будет полностью оплачена. Соответственно, заключить соглашение о разделе этого имущества у нотариуса просто невозможно, поэтому разрабатываются определенные схемы и новые документы, которые позволят распределить имущество после погашения долга.

Если машины и квартиры делятся 50 на 50, то, как подчеркнул Максим Борисов, с долями в компании, акциями в акционерных обществах все не так просто. Фактически можно законно сделать так, чтобы супруг ничего не получил либо получил какой-то минимум: достаточно вовремя внести изменения в устав фирмы. На это есть прямые нормы корпоративного права, нацеленного на сохранение дела. Но владельцам бизнеса более мелкого масштаба — самозанятым, ИП с хорошими оборотами — это просто не приходит в голову, пока не станет поздно.

— На прошлой неделе пришла клиентка разводиться, обзывая мужа, с которым долго жила, последними словами, — рассказал эксперт. — Соответственно, она рассчитывала на половину его бизнеса и пребывала в иллюзиях, что после развода будет владеть строительной компанией, получать дивиденды и жить на пассивный доход. Однако в документах, которые она принесла, оказалось, что за полгода до этого супруг уже изменил устав и корпоративную структуру компании. И получается, что при разводе ей практически ничего не достанется. И как впоследствии оказалось, этим занималась наша практика корпоративного права год назад, так как эта группа компаний тоже наши доверители уже несколько лет.

Что касается криптовалюты, эту историю вообще можно назвать «серой», так как она практически никак не регламентирована.

— Даже если мы найдем где-то эту криптовалюту, во-первых, суд никогда не запросит эти кошельки, — продолжил Борисов. — Во-вторых, биржи криптовалюты просто не отвечают на подобные запросы. В-третьих, даже если супруг знает пароль от кошельков, нотариально заверенная бумага о взыскании половины не будет иметь никакого смысла.

В разводе всегда есть по 50% ответственности одного и другого, кто-то один виноват не может быть, считает Максим Борисов. По его мнению, нужно просто адекватно и с уважением относиться к другому и не давать воли эмоциям.

— В процессе переговоров все часто начинается с подколок, потом переходит на оскорбления, ругань, в итоге начинают летать предметы — и мы переходим в суд. Хотя изначально все пришли с дружескими намерениями, — добавил он.

— Я считаю, что нужно первым делом взять паузу, чтобы как-то утихли эмоции. — говорит Марина Николаенко. — Когда люди начинают разводиться, у всех полная готовность к войне, все начинают необдуманно действовать в конфликте. А эту энергию лучше потратить на собственное информирование, обращаться к юристам, к психологам, к нотариусам.

— В моменте конфликта человек не всегда готов работать с собой, потому что он находится в позиции «я не виноват, это он плохой», — говорит Ирина Невзорова. — Как раз медиация — это инструмент разрешения конкретного конфликта, но конфликт — это не всегда значит развод. Конфликт для медиатора это: «Она меня не встречает вечером, а мне хочется», «Я считаю, что она меня не любит», «Он все время спрашивает, куда я трачу деньги». У медиатора нет цели сохранить или развести семью, он разрешает конкретную ситуацию, выравнивая перекосы. Когда люди начинают видеть с позиции другого — это шаг к медиатору, если же, наоборот, человек замыкается в себе и винит себя за разрушение брака — в таком случае дорога к психологу.

— Мне кажется, что ключевое — это брать на себя ответственность за свою жизнь и принятые решения и не жить «в домике», ожидая, что все само решится — добавила Анна Казимир. — Стоит признать, что развод — это болезненный, чувствительный процесс и это нормально. Когда что-то болит, мы идем к врачам, когда надо куда-то ехать — вызываем такси. В таких сложных случаях, как развод, надо просить помощи у специалистов, которые в этом понимают.

— Развод — это не одномоментный процесс, а обычно результат длительного накопления проблем. Когда эта масса недовольства становится критической, срабатывает какой-то триггер, — полагает Алина Лактионова. — Важно задать себе вопрос: ты готов к разводу — или это семейный кризис, которые нужно не разжигать, а постараться преодолеть с помощью специалистов? Если же принято решения о разводе, то, конечно, нужно понимать, как себя вести с точки зрения психологии и как материально обезопасить себя и детей.

— Когда у вас возникает даже просто мысль о разводе — уже надо идти консультироваться и обеспечивать себе информационную и финансовую безопасность со всех сторон, — считает Оксана Миропольская. — В разводе есть финансовая и рациональная история, а есть психологическая и эмоциональная. Он находится на втором месте по стрессу после потери близкого и требует восстановления год-два минимум. При всей агрессивности и сложности этого процесса выходов из него немного: либо соматизировать стресс, либо с юристами «психовать», либо с психологами прорабатывать.

По мнению эксперта, конфликт и скандал — это не всегда развод. Это может быть кризисом конкретной семьи, связанным не всегда с личными отношениями людей — возможно, с деньгами, с проблемами со здоровьем ребенка и так далее.

— Что касается идеи с обязательной медиацией, хочется понять: это про «разгрузить суды» или про «сохранить семью», потому что это две разные абсолютно цели, — дополнила она. — Если мы продвигаем медиацию и повышаем культуру бесконфликтного общения с целью сохранения семьи, то нужен информационный канал. Людям для начала нужны ответы на простые вопросы: как справиться с тревогой и недосказанностью, как помириться после ссоры. Ведь когда пара не разговаривает месяцами, люди не знают, как начать, и просто расходятся, отдалившись за этот период.