Птицы и лисы, смех и слёзы, фантастика и трагикомедия: пять ярких художественных книг весны

Этой весной издательский мир здорово лихорадило: резонансные общественные и судебные процессы, изменения форматов, исчезновение привычного (например, расформирована Ассоциация Союзов писателей России)… Тем не менее интересных с точки зрения языка и строения новинок вышло не так уж мало, при этом оказалось достаточно новых имён, а старые удивили тем, что попробовали выйти из зоны комфорта и поэкспериментировать. Собрали для вас несколько интересных книг.

Редакция Елены Шубиной, 16+

Это первый сборник рассказов, но отнюдь не начинающего писателя. К. А. Терина — редкий автор, чьи фантастические рассказы появились в международных англоязычных альманахах и сборниках до того, как завоевали популярность на родном языке. Просто она тонко продумывает сюжеты и мастерски обосновывает свои фантастические допущения. Но и о традициях русскоязычной классики не забывает. Вот, к примеру, рассказ — развёрнутая отсылка к одному известному стихотворению Серебряного века:

Юмико уже совсем старушка, но старушечьих занятий не знает, потому всё своё медленное время посвящает порядку и кошке. Кошка зовётся Белка, характер имеет независимый. Летом гуляет по графству Кент и смотрит через пролив на Францию; зимует на чердаке. Натаптывает маленькими лапками чёрные следы на лестнице, а Юмико, ругаясь для вида, старательно эти следы затирает. Так и живут.

Домик Юмико, куда сорок лет назад привёз её из Нагасаки английский джентльмен, стоит на краешке скалы. Первое, что видят на берегу чужестранцы — пассажиры парома Кале — Дувр, — воспоминания Юмико, развешанные на бельевых верёвках.

Блёклые, скучной расцветки воспоминания о жизни Юмико в Англии. Замершие и пустые, как ржавый брегет, оставшийся от мужа.

Многоцветие мелких лоскутов из детства и юности Юмико. Из странной, страшной и яркой жизни в Нагасаки. Юмико снимает их с верёвок, складывает в бельевую корзину, и воспоминания непокорно бьются в её слабых руках, как маленькие флаги реют на ветру.

Все, кроме одного. Красный лоскут исчез.

Красный лоскут — три дня, таких сладких, таких горьких. Три счастливые ночи с капитаном-французом и его голос — рваный, хриплый.

Помимо воли Юмико трогает старый шрам на шее.

Три ночи любви и сорок лет воспоминаний о ней.

Красный лоскут исчез.

Юмико медленно опускается на камни, заглядывает в бельевую корзину. По одному достаёт их — цветные обрезки солнечных японских дней. Синее небо, лепестки гортензии, старый гобан отца, тёплые руки матери. Безумные портовые кабаки, джига и ром. Юный матрос, первый поцелуй, бумажный фонарик под Окулярным мостом.

Без красного лоскута всё это ей ни к чему.

Ветер рвёт воспоминания из рук, и Юмико разжимает пальцы. Долго смотрит, как летят они над морем цветными чайками, растворяются в вечерних сумерках.

На чердаке, в пыльном углу, среди рваных коробок и истлевших книг, довольно урчит кошка Белка. Рядом, на тёплом красном лоскутке, прижавшись друг к другу, спят котята. Им снится Марсель.

NoAge, 18+

Некрасова стала заметна читателям и критикам в 2017 году, когда получила второй приз в свежей молодёжной премии «Лицей». Тех и других поразил её необычный творческий метод и трудная художественная задача: её проза делалась характерными для поэзии инструментами — звукописью, отчётливым внутренним ритмом, неологизмами, а художественная задача состояла в том, чтобы сформулировать, как звучал бы народный текст, созданный современными горожанами.

Народные песни, потешки, заговоры веками создавались для деревни, а Некрасова в одиночку попробовала «разметить» городское пространство так же, как уже размечено деревенское, «переселить» домовых и кикимор из-за печки в городские квартиры. Тем интереснее, что её новый текст принципиально другой — более ясный и лаконичный с точки зрения языка, почти документальный, о реальном герое, которого ещё помнит семья и ровесники.

Был другой герой, естественным образом очутившийся в моей жизни и повлиявший на нее еще сильнее. Совсем близкий, в отличие от Малдера и Скалли, ко мне географически. В один момент он начал появляться всюду вокруг меня: на мемориальной доске на здании школы, на фотографии внутри красного угла в школьном вестибюле, на концертах памяти в актовом зале, в печальных разговорах взрослых и, наконец, в виде улицы, названной его именем. Дмитрий Холодов был журналистом, происходившим из моего города и учившимся в моей школе. В моей жизни он появился уже мертвым журналистом, убитым за свою профессиональную деятельность, то есть за стремление узнать и рассказать правду. The truth is out there. Молодой, красивый, смелый, всеми безоговорочно любимый и жалеемый. В первую очередь всеми взрослыми. И уже для всех утерянный, неживой, не способный никого разочаровать. Что мне больше всего нравилось, Холодов был героем с понятным делом, с понятной мне, ребенку, и тогда крайне модной профессией. Человек узнавал, расследовал правду и писал ее в газете. Холодов сразу был для меня памятью, фотографией, словами, но одновременно чрезвычайно близким, недавно ходившим по тем же улицам и лестницам, что и я. Идеальный герой. И почти родной. Он оказался мне необходим.

«Во весь голос», 18+

Колесников живёт в Белгороде. Сборник своих рассказов о мирных людях, которые не уехали из зоны вооружённого конфликта, он предваряет пометкой, что текст не документальный и что все совпадения с действительностью — случайность или намеренный художественный вымысел. Он в этом идёт против течения, потому что сейчас многие, наоборот, стремятся документировать окружающую реальность, фиксировать для истории, публиковать манифесты. Колесников от прямых свидетельских показаний открещивается, выставляя перед своим текстом табличку «я это придумал».

Он давно уже жил без ясной цели, поэтому начало всякого дня не сулило ровным счетом ничего, кроме необходимости преодолеть еще один миг между рассветом и закатом. Данную ежедневную повинность он ощущал как бесполезную, но обязательную работу, которую непременно нужно закончить к вечеру. Именно поэтому‚ проснувшись, он сначала собирался с силами, как бы примиряясь с началом очередной попытки втолкнуть камень на гору.

Как раз было такое утро. Он проснулся, выждал и прислушался — тихо. Помассировав веки своих больших глаз, он сел на кровати, закурил, затянулся пару раз и пошел к рукомойнику бриться, мимо комнаты, где спал его зять — тоже Иван и тоже Николаевич, но Цветков.

Они жили вдвоем, обозначенные, как писал Александр Кушнир, «дремучими» словами: «тесть» и «зять».

Про тестя говорили, что он идейный, но свободолюбивый.

Идейность Ивана Николаевича была как-то обнаружена Иваном в отношении к искусству. Однажды‚ подвыпив, тесть взял гитару и в полумраке холостяцкой кухни, щурясь от сигаретного дыма, бойко исполнил песню одного расстрелянного в середине Последней войны рок-музыканта, чьи песни Коробов знал с юности.

— Здорово, — похвалил Иван, но напомнил: — Вы ж говорили‚ он враг, а сами поете.

— Врагом он стал, когда его иностранцы-засранцы купили. А когда мы песенку эту напевали на лестнице коммунхоза‚ он был нормальным — нашим.

Редакция Елены Шубиной, 16+

Дважды лауреат национальной премии «Большая книга», Идиатуллин написал сугубо развлекательный текст по заказу сервиса «Яндекс. Книги». Этот «сериал», который выходил с апреля по главе в несколько дней, сейчас доступен полностью в электронном, аудиоформате и в бумажном виде.

Речь идёт о загадочной болезни, поразившей небольшой посёлок на Дальнем Востоке одной весной в поздних восьмидесятых. Разносчики болезни — лисы. Тайну её происхождения не помнит никто, кроме одного именитого врача, который больше тридцати лет ищет лекарство и не может найти. Тем временем в июне 2027 года бесследно пропадает самолёт санитарной авиации…

— А вот, слушай, вообще интересно! — воскликнула Райка, открывая брошюру «Тайна „Отряда 100“» из «Библиотечки журнала „Советский воин“». — «17 августа 1945 года. Небо было пронзительно-синим, бескрайним и каким-то очень ощутимым…»

Против военных приключений в экзотических местах устоять не мог никто, Райка знала.

Серега тоже не устоял. Он смылся.

— Я щас, — пробормотал Серега, садясь на подоконник, перебросил ноги наружу, сполз вниз и исчез.

— Вообще интересно, — мрачно повторила Райка, откладывая брошюру и подходя к окну.

Серега уже несколько угодливо вился вокруг Андрюхи, упрашивая принять его в игру. Тот снисходительно разрешил. Трех человек для «палок» все-таки маловато, это все знают.

Счастливый Серега нырнул в сарайчик и тут же, как чертик на пружинке, выскочил обратно с метлой, у которой вместо черенка была прилажена палка от клюшки «ЭФСИ». Серега бойко демонтировал метлу, поясняя, что сам весной ее и сделал вместо нечаянно сломанной, а теперь это прямо идеальная палка для игры, с которой можно, если в чо, сразу майором стать. Парни, добродушно похохатывая, предложили показать класс.

Серега, даже не взглянув в сторону Райки, занял стартовую позицию.

Райка уныло перетащила брошенные им пачки поближе к столу, отжала тряпку, взяла отложенную брошюру и снова прочитала начало, прикидывая, куда ее пристроить: на историческую, военную или приключенческую полку.

NoAge, 18+

Нидерландскую писательницу Йенте Постюма недавно номинировали на Букеровскую премию со вторым романом, но переводчица Ирина Лейк убедила российского издателя, что первый лучше. Люди без внутреннего сияния — это девочка, которая тяжело переживает смерть матери, эффектной актрисы, и её отец, зануда-психиатр, которому в личном горе не очень-то помогает профессия. Это книга-плач и книга-вызов, потому что героиня не боится назвать толстых негритянок толстыми негритянками, а пациентов отца — психами в дурке. При этом она не возвышается и не проповедует, а честно рассказывает, как они с отцом на долгие годы застряли в своём горе — печальные неклюжие человечки, откровенно странненькие, но честные и нежные друг с другом по мере сил. Эффект — как от хорошо написанного стендапа, где комик говорит предельно честно и с отточенной самоиронией, но никого не пытается унизить.

Томас сказал, что в роли трупа я выступила весьма успешно, потому что у меня хорошо получалось неподвижно лежать. Но на заработки трупа было не прожить. Мой отец оплачивал жилье, пока я была студенткой. А потом мне надо было найти нормальную работу и вернуть ему все долги.

Когда мне было восемь, я по просьбе учительницы написала, кем хочу быть. Я хотела стать тем, кто сочиняет новости для программы «Время», или работать на подпевках у Тины Тёрнер. Мой отец сказал, что у меня вполне реальные амбиции. Моя мать нахмурила брови, когда я прочла это ей вслух.

— А почему не солисткой? — спросила она.

Я испугалась.

— Я не очень хорошо подумала, — сказала я.

В тот же вечер я унесла тетрадку к себе в комнату и вычеркнула слово «подпевка».