«Год преследовал и облил кислотой». Рассказ петербурженки о жестоком нападении и реабилитации

Анастасия выходит из палаты с улыбкой и с каким-то радостным волнением — то ли от долгожданной поездки домой, то ли от новых лиц. Первое время в больнице она не могла общаться с близкими даже по телефону — уже со временем она узнала, какой резонансной стала ее история и сколько людей следили за ее судьбой.

Медперсонал отзывается об известной на всю страну пациентке как об очень светлой и сильной: врачи рассказывают, что девушка стойко держалась все два с половиной месяца в больничных стенах и ответственно соблюдала все рекомендации, чтобы скорее поправиться. О пережитой трагедии напоминало только внешнее — шрамы по всему телу и бинт, закрывавший правую сторону лица. В остальном Анастасия казалась обычной жизнерадостной девушкой: охотно разговаривала с журналистами, шутила и время от времени смеялась. И казалось, изо всех сил старалась не позволить трагедии стать главной частью своей жизни.

 — Вообще, мы со всеми друзья, — рассказывает о пережитых трех месяцах в больнице девушка. — В реанимации со всеми друзья. Приезжаю на очередную операцию, захожу и говорю: «Всем доброе утро! Всем хорошего дня! Всем удачных операций!» А они уже смеются: «Настя, привет! Ну что, опять приехала?» Я отвечаю: «Ну всё, ищите мне вену, будем делать наркоз». Меня там уже все знают. Когда я впервые начала ходить после операций, врачи и медсестры радовались: «Ты уже ходишь? Молодец!» Как-то сплотились.

Мне кажется, где бы я ни была, что когда училась, что на работе, что в больнице, то у меня со всеми получается дружить. Наверное, это зависит все-таки от человека. Кто-то сразу себя настраивает, что все вокруг злые, а я всегда говорю — как ты к человеку, так и он к тебе. Мне кажется, что это правило работает — когда я ко всем с добром… — Тут девушка замялась. — Вернее, не всегда работает. Если бы ко мне в ответ все с добром, со мной бы этого не случилось.

— Почти три месяца в больничных стенах — это в любом случае тяжело. По чему больше всего скучали и чем займетесь в первую очередь? 

— Ну, конечно, по родителям, по дому, по спокойствию. Здесь всё равно город, машины — а там так спокойно, там речечка течёт, озеро рядом. У нас частный дом, поеду туда, в огород к себе. Посижу немножечко, подумаю над всем, приду в чувства, так скажем.

— Когда вы только очнулись, как вы себя чувствовали? Насколько тяжелыми были первые недели в реанимации? 

— Я три недели пролежала на кровати, просто глядя в потолок. Там нельзя было пользоваться ни телефоном, ни какой-либо связью. Вокруг меня в основном лежали люди без сознания, прикованные к кроватям. Может быть, один-два человека были в сознании, но они находились в соседнем зале. Получалось, что я одна была в полном сознании, общалась только с медицинским персоналом.

Как я себя спасала — я пела песни разные. Мне кажется, все песни, которые я знала, я их всех пропела. Пела «Любэ» «Ты неси меня, река» — она как-то о доме напоминала.

Я даже не могла думать о том, что со мной произошло. Единственное, чего я хотела, — чтобы родителям говорили, что со мной все хорошо. Потому что я знала, что им гораздо тяжелее, чем мне сейчас. Я знала, как чувствую себя сама, понимала, в каком я состоянии, поэтому я за них очень переживала.

— Как вы находили на это силы — на тяжелейшую реабилитацию, на множество операций? 

— Наверное, если бы я была одна, мне было бы гораздо сложнее справляться, вообще идти по этому длинному пути. Люди, которые постоянно были рядом, которые меня окружали, все комментарии, которые писали в группах поддержки… Я каждый день туда захожу, и мне говорят: «Ты не бойся, ты маленькая, ты справишься со всем. Всё будет хорошо. Это только начало, дальше всё будет классно».

Я думаю, тут надо отдать должное даже не столько мне и моему организму, сколько людям. Они заряжают тебя этой энергией, дают силы. И ты понимаешь, что не можешь сдаться ни в коем случае, потому что всё равно будешь примером для многих людей — примером стойкости и отваги во всей этой ситуации страшной.

—  Все-таки история стала очень резонансной, за вашей историей внимательно следят. Сейчас для вас комментарии — это поддержка, но не было ли поначалу страшно или как-то некомфортно? Хочется в себя прийти, а тут на вас столько внимания направлено?

— Сначала я вообще не знала, что меня поддерживает такое огромное количество людей. Я три недели лежала в реанимации и вообще не понимала, что происходит. Мне казалось, что это такая тихая история: случилось и случилось. Об этом знают только мои родители, родственники, коллеги. Может быть, мои однокурсники. А потом ко мне впервые пришли родители — спустя две с половиной недели. И они сказали: «Насть, ты не одна. Вокруг тебя все. Тебе помогают, тебя поддерживают, тебя очень ждут и очень любят».

Я лежала и думала: «Неужели это действительно происходит со мной?» Для меня это был шок. Казалось, будто это какой-то сон или у меня просто ещё немного помутнённое сознание. Всё казалось очень странным. А потом, когда я вышла из реанимации, появилась группа поддержки, где собралось около полутора тысяч человек. Они каждый день пишут мне добрые слова, оставляют комментарии. И я очень хочу ответить каждому лично, потому что для меня, для обычного человека, это невероятно ценно.

— После выписки — какой дальнейший план лечения?

—  Первый год мне нельзя вообще использовать ни косметологические услуги, ни пластику. Надо выдохнуть и начинать уже работать, соответственно, с лицом потихонечку, убирать вот эти вот рубцы, которые у меня сформировались. Пока что буду у родителей, восстанавливаться, там начну реабилитацию. Микротоки, электрофорезы — по месту жительства все это делается.

Еще год на формирование рубцов дается, надеюсь, что за это время я успею все равно прийти в более-менее надлежащую форму — так назовём. Потому что, конечно, я боюсь, что оно как-то грубо зарубцуется, у меня пока рот не особо открывается. Будем надеяться, что молодой организм, молодые рубцы и всё будет хорошо.

Через полгода мне можно будет сделать операцию по восстановлению века — уже эстетическую — и установить глазной протез. Его изготовят максимально похожим на мой настоящий глаз. Говорят, что отличить его будет очень сложно. Но у меня есть и другие переживания. На этом глазу у меня больше нет ни брови, ни ресниц. Если бровь еще можно восстановить — например, сделать татуаж, — то с ресницами я пока вообще не понимаю, что делать. Наращивание ведь делают на свои ресницы, а у меня их нет.

Может быть, к тому времени появятся какие-то технологии или врачи предложат решение. Я пока этого не знаю. Возможно, понадобится пересадка волос, но в некоторых местах у меня рубцы, и там волосы, скорее всего, уже не вырастут. Может быть, сначала придется работать с рубцами, делать шлифовку, но это тоже возможно только спустя время. Сейчас ткани еще заживают и стягиваются, поэтому впереди долгий процесс восстановления. Не знаю, сколько сил и времени на это уйдет.

— Но настрой у вас, судя по всему, боевой? 

— Боевой, безусловно. Тут по-другому никак.

 — Чего вы больше всего хотите, а чего — боитесь?

— Ну, конечно, больше всего хочу восстановиться полностью. Это, наверное, для любой девушки было бы очень важно. Мне бы хотелось выглядеть плюс-минус похоже на то, как я выглядела раньше. И конечно, хотелось бы какого-то правосудия, справедливости, если уж говорить о человеке, который со мной это сделал. А чего я боюсь? Ничего я не боюсь. Не надо ничего бояться.

—  Ваша подруга, которая в ту ночь была в квартире, тоже пострадала? 

— Да, ей немного кислоты попало на руки. 

 — Что вы почувствовали, когда узнали, что вашего бывшего молодого человека задержали? Какое наказание для него вы считаете справедливым? 

— О том, что его задержали, я узнала на следующий день после того, как проснулась в реанимации. Это, кстати, был практически первый вопрос, который я задала: задержали ли его? Мне ответили, что да, об этом уже сообщили в новостях. И я сказала: «Ну всё, слава богу». Это сразу меня успокоило. Я подумала: «Ну всё, теперь в этом плане будет спокойно. Он будет сидеть, никто до меня не будет докапываться».

Что касается наказания, мне бы хотелось, чтобы его судили по статье о покушении на убийство. Потому что он говорит, что это причинение тяжкого вреда здоровью, и хочет, чтобы дело рассматривали именно так. Я с этим абсолютно не согласна. Человек приходит с кислотой, с оружием и с ножом, использует всё это против другого человека… Особо тяжкий [вред здоровью без мотива убить] тут — ну, как-то странновато.

— Когда вы были с ним в отношениях, замечали ли какие-то признаки того, что он способен на такое?

— Нет. Честно, нет. Мне казалось даже впоследствии, что всё, о чём он говорил, — это просто преувеличение. Ну, каждому человеку иногда свойственно преувеличивать. Я тоже могу много чего сказать, но это же не значит, что я так поступлю. Я думала, что и с его стороны это просто слова. Но ошиблась. [После расставания] прямые угрозы были. Он говорил: «Моя цель — это ты. Я сделаю с тобой то, чего не сделал со своими бывшими». У меня даже сохранилось сообщение, где он об этом пишет. Потом начались преследования, угрозы, он приходил ко мне. Но тогда я всё равно не могла представить, что всё закончится именно так.

— Его родственники, родители, адвокаты пытались с вами связаться? Были извинения, слова раскаяния или какая-то помощь?

— Нет, ничего такого не было. Один раз я сама позвонила его матери. Мы с ней были в достаточно хороших отношениях. Она сказала только, что этого не должно было случиться и что ей очень жаль. Это всё. Больше никаких извинений, слов поддержки или помощи не было.

 — Ваш новый молодой человек — он вас поддерживает? 

— Конечно. Конечно, он со мной. Они вместе с моей сестрой как на работу ко мне ходили по очереди — два через два. Он барбер, сам из Великого Новгорода, поэтому уезжал туда работать, потом возвращался обратно сюда. Два дня здесь, два дня там.

— А как у вас с работой? Что врачи говорят, какие перспективы?

— Я работала в ночном клубе. Пока что ничего, пока восстановление… Я вообще по образованию режиссер театрализованных представлений и праздников. И хочу всё равно развиваться в этой сфере, потому что я очень много вообще времени отдала образованию: и среднему, и высшему. Поэтому я надеюсь, что спустя время смогу выйти делать праздники и продолжать радовать людей.

У больницы Анастасию ждали близкие с цветами и подарками, а она одновременно с благодарностью и удивлением расспрашивала, как они нашли время утром в рабочий день. «Вот тут букет, записка. Подложили всяких вкусняшек, сосиски в тесте — надо перекусить», — наперебой перечисляли друзья. Следом к девушке подошел отец, в его объятиях она поначалу расплакалась, но быстро вытерла слезы и, улыбнувшись, предложила всем перейти в тень — после ожогов ей пока нельзя находиться под прямыми солнечными лучами.

— Это мой управляющий, с которым я работала, это мои коллеги. А это мои однокурсники из института, мои самые близкие люди. Мой папа и моя сестра.

В роковой день сестра Анастасии приехала в больницу раньше, чем сама пострадавшая, в реанимацию ее, конечно, не пустили. «Мы в целом понимали, что должно что-то произойти», — тихо сказала она, имея в виду преследования и угрозы Михайлова. Отец девушки стоял в нескольких шагах от толпы и с улыбкой наблюдал за дочкой. «Папа скромный», — заметила Анастасия.

— У вас очень сильная дочка.

— Да, — коротко ответил он. — Боец.