Даосизм ленинградских котельных. Памяти Владимира Шинкарева

Первое, что придет в голову человеку мало-мальски знающему, который услышит имя Шинкарева, — «Митьки», конечно. Книга, арт-группа, сама концепция — это с нами навсегда.

Но (говоря словами отечественных дзен-буддистов и даосов, заполнявших ленинградские котельные в 80-е) совершенномудрый, следующий пути у-вэй вспомнит и другое важное творение Шинкарева: «Максим и Фёдор». Связку историек, зарисовок, стихов — порой написанных словно рука об руку с обэриутами. Порой в изящном японском стиле. Хокку, танки, бронетранспортеры, как шутит в одном из заголовков сам автор.

Максим и Фёдор — это не конкретные персонажи, слишком уж это было бы просто. Максим — ироничный интеллектуал, несколько витающий в облаках. Фёдор — простец, с прагматичной, однако жилкой. Конечно, они — стороны одной монеты, или одного ума, если угодно — шинкаревского. Как у Бродского в поэме «Горбунов и Горчаков», где тех героев часто сравнивали с двумя полушариями одного мозга в вечной перекличке.

Недаром же Владимиру Николаевичу в 2008 году присудили премию имени Иосифа Бродского.

В дуализме, кажется, и стоит поискать ключ, если мы хотим расшифровать Шинкарева. Даже занятие его было двойственно: живописец и писатель, сотворение образов и сцепка слов. Обе половины равновелики, одна не затмевает другую и принципиально не смешивается с ней. За этим Шинкарев следил.

— Человек задействует либо одно, либо другое, — говорил он в интервью радио «Благо». — И в те дни, когда я удачно пишу картины, лучше словами не писать, и даже интервью не давать, ничего путного не выйдет. И наоборот.

Это и способ двойной жизни, впрочем, традиционный для его поколения дворников и сторожей. На поверхности — работая в котельной для проформы; под полом, неофициально — взращивая то самое искусство. Это и в интонации: невозможно сказать, смеется Шинкарев всю жизнь или говорит серьезно. И то, и другое, дык, ёлы-палы. Искусствовед Сергей Даниэль писал о Шинкареве: «Сквозь восторг проступает тоска, смех отзывается рыданием, а высокая риторика оборачивается прозой жизни».

И то самое знаменитое его детище, «Митьки» — двойственны по природе: при всей своей залихватской лубочности, они принципиально нежны, деликатны и сокровенны.

Дуализм шинкаревский вообще ненавязчив, но всепроникающ. Похоже, там в своих котельных и дворницких, крестясь, выпивая и цитируя советское кино, митьки действительно постигли дао, высший путь, который всегда означает сохранение баланса, избегание крайностей, естественность. Не зря же в интервью «Фонтанке» в 2005 году сам художник изложил свой принцип: «Я не занимаюсь промоушеном никогда… Куда позовут — туда и иду. Это даосизм такой. Как вода, которая течет куда-то по наклонной плоскости».

Кажется, что это заповедное чутье было для Шинкарева определяющим в том, куда и как следовать. И не подводило. Потому в 2008 году он порвал с «Митьками», в сущности, закрыв для себя проект, подведя под ними черту так же уверенно, как и породив их. Это никогда не было позой из противоречия и желания выделиться — тут ключевым было какое-то невозмутимое и безошибочное сохранение баланса.

В поздней живописи Шинкарева нет никакой митьковской лихости. Меланхоличная, неяркая, по-ленинградски умеренная. Даже печальная. «Мрачные картины» — назвал художник выставку 2014 года. Так же называются, надо напомнить, страшные полотна Гойи. Но это уловка: в шинкаревском мире, что важно, в помине нет гойевской жестокости и ужаса.

— Название провокационное, с тем, чтобы всякий зритель, посмотрев, сказал: и вовсе они не мрачные… Это цвет сопротивления современности, которая ассоциируется с ярким анилиновым цветом реклам, этот цвет заляпал тонкие, гармоничные цвета реального мира, — и реальный мир теперь пристойнее изображать более сдержанным, — объяснял он сам, очевидно — безошибочно нащупывая нужную точку, всегда создавая противовес пошловатому избытку.

Другой город, кажется, и не мог бы стать прибежищем для художника — только двойственный Петербург-Ленинград в своей вечно сдержанной, разбавленной невской водой манере. Тут есть место и гротеску в тельняшках, и сумраку прикрытых шинелью пейзажей. Питер словно подстраивался под шинкаревский взгляд, как и художник приноравливался к городу. Их дуэтом, может быть, создавалось какое-то важное равновесие, без которого нам трудней будет теперь найти путь.

Матвей Пирогов, специально для «Фонтанки.ру»