«БДТ я не любил». Андрей Могучий — о детстве в Монголии, авиастроении, Ржевке, Гергиеве, свободе и «Колобке»

ДК Лурье продолжает цикл «Собрание сочинений. Встречи на Невском», который начинался с беседы с Константином Райкиным. В этот раз собеседником Льва Лурье стал режиссер Андрей Могучий, а темой — роль Петербурга в его жизни и творчестве. «Фонтанка» публикует фрагменты ответов гостя этой увлекательной и полной самоиронии беседы.

Папа был врачом, мама — какое-то время юристом, но потом посвятила жизнь детям — мне и сестре. Папа работал во Всемирной организации здравоохранения и объездил полмира — в Советском Союзе это был редкий случай. Мама с ним. Иногда меня тоже брали.

На Кубе я был совсем маленьким: мне было два года, когда я туда попал. Что-то помню. Но интересно, что мне какое-то время назад Куба стала сниться: будто я на корабле плыву к этому острову, к Гаване, что-то там ищу, не могу найти, бегаю и просыпаюсь.

Но на Кубе я провел два года, с двух до условно четырёх лет. А после лет пять жил с родителями в Монголии. Потом они поехали в Индию, а я наотрез отказался, потому что мне это надоело: я хотел иметь друзей, учиться в советской школе. В 107-й. И ничего этого мне было не надо (ну, дурак был такой: на самом деле, конечно, пожить три года в Индии было бы полезно)…

…У меня странная, конечно, родословная: еще мой дедушка учился в этой школе, тогда — 11-й гимназии. Потом там учились мои мама и папа, училась моя сестра и все мои дети. Мы просто прикованы к Выборгскому району, к этой школе, которая теперь уже тоже стала гимназией!

…Бóльшая часть воспоминаний детства у меня связана с Монголией. Мы жили на улице Сталина. А в конце улицы Сталина был клуб Ленина. И в этом клубе Ленина продавали на самом деле очень крутые книги. Такие, которые в Советском Союзе, в Ленинграде, было не купить (так говорили родители — я-то в основном читал всякие «Незнайки», «Мореплавания Солнышкина»).

Но потом, уже в Питере, я читал собрания сочинений: всю «Библиотеку приключений», чуть позже — Бальзака, с первого тома по последний. Джека Лондона. Типичные советские подписные издания. И я всю эту библиотеку перечитал в уже более осознанном возрасте…

…Я недавно вдруг вспомнил, что впервые Алису Бруновну увидел в кино в Монголии, в кинофильме, который назывался «Тайна железной двери» (режиссер Михаил Юзовский, 1970 год. — Прим. ред.). Они с Табаковым играли. Там у мальчика был коробок с волшебными спичками, и я страшно завидовал этому мальчику, потому что он эти спички мог ломать и как волшебной палочкой исполнял все желания. Кончил он плохо. Но я бы не так сделал, как он. Я всё время переживал, что он поступил неправильно.

Ещё запомнил взрослое кино, которое называлось «Индийские йоги — кто они?». Был страшный мороз (морозы в Монголии зверские), а я почему-то не ходил в зимней обуви, в валенках. Шел обратно, и мне было дико холодно, но я понимал, что можно заставить себя не дрожать, внушить, что жарко.

…Это совершенно непонятно появилось, довольно случайно. Я учился в Ленинградском институте авиационного приборостроения и попал в «дурную компанию»: все ходили в театр, занимались пантомимой. В 1978 году студия пантомимы — это был андеграунд, независимое искусство, свободное. Оно не было запрещенным, этих пантомим было полным-полно, и в одной из них я тоже имел удовольствие волну показывать. Это было самое начало.

Потому что самая серьёзная точка случилась, когда мы ездили в стройотряд. Там заболел какой-то парень, которому надо было выйти на сцену и что-то показать. И меня просто выпихнули! Ну и всё. Это называется «чарующий звук аплодисментов» — страшное дело!

Ну и потом уже одно, другое, третье, КВНы студенческие, «физики и лирики», потом небольшой факультетский театр. И мы действительно занимали первые места, имели всё больший успех…

…Студией пантомимы занимался Миша Хейфец — человек, который первым открыл для меня и моих друзей волшебный мир: например, он принес нам в самиздате произведения Хармса — я вообще знать не знал, кто это такой, а Миша принес на печатной машинке набранные листы, и это тоже определило, по какому пути мы пошли. Потом были уже московские концептуалисты, но началось все тогда. Сейчас он в Иерусалиме, по-моему, живет. Стал драматургом…

…Почему я пошел в ЛИАП? В 17 лет я вообще ничего не хотел — играл в волейбол, и мне страшно хотелось попасть хоть в какую-то мало-мальскую сборную по волейболу (а в ЛИАПе была сильная команда). Ну и потом — мама сказала… Я умел в детстве «чинить» телевизор: как-то получалось, я куда-то попадал, что он начинал работать, если барахлил (потом я понял почему: это наука о контактах, там что-то отходило). Это первое. Ну и потом я хотел, как и многие мальчишки, быть лётчиком. Ну и она решила, что телевизор с пилотажем — это институт авиационного приборостроения.

А на третьем курсе я «попался». Хотя с первого курса, конечно, ходил в Театр Ленсовета, на Алису Фрейндлих, — билеты мы стреляли на «Владимирской», просто забегая в вагон метро (я так делал: кричал про лишние билеты, и ни разу не было, чтоб не попал). Я посмотрел всё, что было в Ленсовета. БДТ я не любил: мне казалось, это слишком как-то все пыльно, но меня родители брали, потому что они как раз БДТ любили…

…В театре Владимирова (Игорь Владимиров — в те годы главный режиссер Театра Ленсовета. — Прим. ред.) был весёлый авангард, настоящее хулиганство, почти подростковое, энергия. В спектакле «Укрощение строптивой» артист (уже не помню персонажа) выходил в щитках, как вратарь. Зачем — уже не помню, но то, что это имело новаторскую, преодолевающую канон энергию, было очень по-ленинградски, по-петербургски, и совпадало вибрациями со мной. Мне кажется, сегодня очень незаслуженно забыто имя Игоря Петровича Владимирова.

…Это был довольно авантюристический момент. Я в ЛИАПе ни дня не работал инженером: остался работать художественным руководителем студенческого клуба, ну и продолжал делать КВНы.

Но интересно было уже там. Поэтому, пользуясь служебным положением и замечательным директором, который всячески способствовал, мы получили хозблок рядом с новым общежитием на Ржевке. В хозблоке — столовая, и предполагалось, что будет прачечная и ещё что-то полезное для студентов. Мы всё это забрали и сделали там театр. При том что шли девяностые годы, это был настоящий театр: оборудование, прожектора, колонки…

…Это было странное время. Юра Томошевский — мой друг, актёр БДТ, одновременно с нами строил в подвале между Гоголя (так называлась Малая Морская) и Герцена (Большая Морская) маленький театр «Приют комедианта» (потом они переехали на Садовую). И вот мы с Юрой обменивались строительными материалами. Я добыл большое количество алюминиевых балок, на которые можно было много чего монтировать, и часть у него обменял на стеклоткань (зачем она мне нужна была, я не помню). Так у нас происходил творческий обмен…

…Первые спектакли Формального театра были сделаны там, на Ржевке. Для меня это был дикий район, потому что я рос плюс-минус в центре: на площади Ленина (не на улице Ленина, как в песне). И Ржевка — это была какой-то другая планета. Надо было ехать до метро «Ладожская», потом на троллейбусе, пустыри вокруг, — зрителю было непросто до нас доехать. Бывало так, что мы смотрели в окна на подходящие троллейбусы, выходило три человека, мы смотрели, куда они: нет, свернули. Бывало, приходило три человека — играли на троих.

Но тем не менее мы раскрутили площадку, там была сделана «Лысая певица», мой первый спектакль…

Но надо отдать должное, что мы условно в 1986–1987 году зал себе забрали, отремонтировали и почти шесть лет делали театр, в котором не предполагалось зрителя. Мы принципиально говорили: «Нам зритель не нужен». И его не было, собственно.

Я страшно увлекался польским режиссёром Ежи Гротовским, он на тот момент был еще жив. А тот же Миша Хейфец принес нам «Путь актера» Михаила Чехова. И мы читали, например, абзац, и дальше тратили по неделе или по две, пока не понимали, что там написано, — на это ушло лет пять. Так мы читали книгу. И я вам скажу, это, наверное, самые важные профессиональные для меня годы, потому что это была фанатическая преданность театру. Это один лётчик сказал после какого-то несчастного случая: нет, говорит, сейчас фанатической преданности полёту. Но тогда у нас была реально фанатичная преданность театру и желание им заниматься.

Представляете: кто-то где-то работал, кто-то учился и пять лет мы по вечерам собирались и часов по шесть делали импровизации для себя. Это чисто Гротовский в этом смысле, потому что его театр действительно не предполагал зрителя. И мы очень были этим увлечены.

Потом в 1999 году я сделал спектакль «Лысая певица», и все на этом закончилось: зритель пошел. Я понял, что это такая профессиональная моя история. Как-то мы выгорели, всё это ушло, стало бессмысленным и никуда не привело. Хотя теперь, я понимаю, привело.

И спектакль, который я сделал, не имел никакого отношения к этому театру. Зато мы попали на какой-то фестиваль, про нас впервые написала газета «Смена». Была фотография. Я маме показывал, что всё не зря…

…Поскольку театр был независимый, нас в итоге выгнали из помещения, а там сделали казино и видеоклуб. Мы начали скитаться, какое-то время жили на Пушкинской, 10. Потом нас приютил «Балтийский дом»: Сергей Шуб, замечательный человек, тогда возглавлял фестивальный центр, а директором был Анатолий Константинов. И он нам разрешил сделать Фестиваль свободных искусств. Собственно, это была моя аренда. «Что платить-то будешь?» — спросили меня. Говорю: «Денег нет». Они говорят: «Ну, сделай тогда что-нибудь». Вот я сделал.

Фестиваль свободных искусств шёл три дня и три ночи, буквально нон-стопом. И это, можно сказать, было последней точкой в знаменитом питерском андеграунде 80-х годов: после этого ничего как-то не получалось, всё развалилось, Сережа Курехин умер, Тимур Новиков тоже.

Но там удалось собрать удивительную компанию. Было направление «Театр», было направление «Музыка» — я попросил Курехина его курировать, но он категорически отказался, сказав, что будет участвовать в программе «Театр». Он сделал спектакль «Колобок». В итоге музыкальную программу курировал Алик Кан. Кинопрограмму делала Анжелика Артюх.

Тимур Новиков делал инсталляции, живопись, выставки. В одном пространстве собралась новиковская академия, впервые пришли речники (художественное объединение «Клуб речников». — Прим. ред.), Кирилл Миллер и Митьки — люди, которые в одном пространстве находиться не могли. «Балтийский дом» превратился в фантастическую Мекку: там были все! И три дня и три ночи мы там колобродили.

Речники повесили в Кировском фойе огромное зеркало и якорь. Они раскачивали этот якорь медленно и долго (якорь тяжёлый был), пока он в зеркало не врезался. Зеркало рассыпалась — это, собственно говоря, и была инсталляция. Но утром пришли уборщицы и всё убрали. Это было ужасно, был скандал, речники говорили: «Мы больше сюда ни ногой!»

Вот такой год был 1994-й, такая аренда…

…А потом стали ездить. Очень хорошее было время, мы объездили всю Европу. Правда, в 90-е годы — не надо забывать — не было ни денег, ни еды. Иногда ехали на пафосный фестиваль голодные, сына тоже нечем кормить было, и мы ждали самолёта, чтобы поесть, потому что в самолёте нас кормили.

Но в основном ездили на машине: в какой-то момент купили микроавтобус, страшно подержанный, и ездили через Беларусь, Польшу, в Германию, катались по Европе. Одно из самых, если не самое счастливое время моей жизни: это была свобода, надежда, перспектива, встречи какие-то немыслимые, впечатления фантастические. Фестивали были очень крутые. Я не знаю, мне кажется, сейчас там всё умерло тоже, идет повтор на повторе — то, что я видел пару раз. Ну и вообще театральная повестка очень сильно сменилась в Европе, стала очень и очень грустной. Наверное, это старость просто, а тогда мне было с 30 до 40 лет…

…Первая моя большая сцена — тот же самый «Балтийский дом». У меня был спектакль «Натуральное хозяйство в Шамбале», драматург — Лёша Шипенко. Спектакль шёл пять часов, Шуб сказал сократить до трёх, я сократил — какая-то ерунда получилась, честно говоря.

Потом ещё спектакль был в «Балтдоме». А потом самое важное, наверное, произошло — приглашение в Александринский театр. Причём поступило оно сначала не от Фокина: директором был такой замечательный человек Георгий Сащенко. Он позвал меня сделать что-нибудь…

…Я предложил «Петербург», он согласился с удовольствием, сразу…

…Когда Фокин пришёл, театр сразу ушёл на ремонт. И мы спектакль «Петербург» делали во дворе Инженерного замка в очень странных условиях. Это было почти как у Гротовского, путешествие в сторону театра. И я, честно говоря, не очень понимал, как артисты Александринского, которые привыкли работать за толстыми тёплыми стенами — гримерки, бархат, ложи, золото — и вдруг играют на улице? Не буду про спектакль подробно рассказывать — но скажу, что потом в здание никто не хотел возвращаться. Все испытали ощущение похода, художественного.

Там декорация такая была — длинная река. Зрители сидели в кабинках, которые мы называли ложами Александринки, и смотрели, что происходит. А артисты ходили очень близко, и это непростое испытание: практически сверхкрупный план — всё видно. Один раз погода была просто ужасная: ливень, гроза. Я говорил Мартону: Николай Сергеевич, надо отменять. Он говорит: «Нет, я должен сыграть». Зрители-то — в кабинках, им более-менее нормально, а артисты — под дождем, там песок, вода… У Мартона была сцена, где он прямо падал, потому что там бомба должна взорваться по сюжету. Он падает, у него в лицо песок — и я вижу, какой он от этого получает кайф!..

…Несмотря на то что я уже работал в Александринском театре, улица меня не отпускала (я в 1990-е годы занимался уличным театром, мы ездили по Европе). И «Борис Годунов» был тоже уличный. Это был проект гергиевского Пасхального фестиваля.

Всё по замыслу продюсеров должно было происходить в историческом месте, где Годунов выходил после коронации, — Соборная площадь Кремля. Художником был Саша Шишкин, мой большой друг (это был не первый наш проект). Но в Кремле, на Соборной площади, у нас был всего один день на репетицию. А всё остальное мы должны были сделать отдельно. Нам арендовали студию Горького, мы работали с большой, на тысячу человек, массовкой, это Мариинский театр, какие-то сольные вещи мы делали. А собрать надо было за день…

…И вот перед тем, когда уже мы должны были все собирать, у Гергиева был день рождения. Он у себя в Осетии праздновал, и, в общем, все были там. И, приехав, они сказали: «Ну Андрей, ну не надо нас мучить. Нам так плохо!» Это было накануне спектакля.

Я это предполагал, поэтому в приёме спектакля у нас было 15 человек, как на производстве Mercedes, в белых идеально чистых костюмах: они выводили солистов в нужное место и ставили. Потому что те не знали, когда выйти, куда — они могли только петь. Но всё остальное, массовку, мы всё успели сделать…

…И в день, когда должен вечером быть спектакль, утром всё небо заволокло тучами. Температура упала до +6–8. Страшный дождь, переходящий в снег. Я пришёл на площадку вместе с Шишкиным — уныло, никого нет. Мы понимаем, что всё отменяется. Гергиев приехал часов в пять. Помню, он стоял в кепке, как у меня, смотрел — вокруг камеры, телевидение снимает. Он берет трубку, с Лужковым говорит: «Почему не разгоняют?» То есть тучи надо было разогнать еще самолетами — представляете масштаб? В итоге тучи не разогнали, дождь шёл, но прекратился в какой-то момент.

И все боялись к нему подойти, послали меня: «Спроси, ну как? Надо отменять уже».

…А все приходят, собираются, переодеваются. Понятно, что ничего не будет, но все равно гримируются. Я подхожу, спрашиваю: «Ну, что?» Он отвечает: «Играем-играем!» Я удивляюсь: «Что? Как это возможно?» Потому что струнные там дорогущие. Он говорит: «Ну, я их отпустил». Как отпустил?! Он отпустил все струнные оркестра, оставил духовые и хор. И замечательная концертмейстер Соболева, которая на репетициях играла на рояле, как раз приходит: «Дорогой Валерий Абисалович, с днем рождения!» А он ей говорит: «Играем». Она удивляется: «Что мы играем?» Он ей объяснил, что мы играем. И вот, собственно говоря, остались бедная Соболева, духовые и хор: над ней держали зонтик, и она всю оперу играла…

…Это грустная для меня тема. Вот я про 90-е говорил, что мне было немного лет, а сейчас там болит, здесь болит, — может, в этом причина?..

…Я сейчас про «Колобка» рассказывал, которого Сережа Курехин делал: так вот он там выходил с портфелем, а на сцене лежал Баширов — перформанс такой. В нем участвовали Баширов, Дмитрий Пригов, Тимур Новиков. Пригов читал стихи, стоя в ковше экскаватора, который выезжал на сцену «Балтийского дома». Спектакль был чудесный, он начинался с того, что Сережа приходил в квартиру и говорил: «Вот вроде всё как всегда. А что-то ушло»…