Объять необъятное: проект к 10-летию Музея искусства Санкт-Петербурга собрал всё и ни о чём

Выставка к 10-летию Музея искусства Петербурга XX–XXI веков пытается во всех смыслах объять необъятное: богатую коллекцию музея и бескрайние смыслы. Тут разговор и о Вселенной, гармонии и хаосе, и о личности, а также о семье, об изобилии и смерти. Получилось попурри из смыслов и образов, знакомых по европейским культурам, а также предметов, которые вы не раз могли видеть.

Широко обозначенные темы («Человек — жизнь — вселенная. Контраст сопоставлений») заведомо настораживают, потому что их можно проиллюстрировать в целом чем угодно. Такие «общие» выставки часто распадаются на более и менее удачные фрагменты, а конкретные вещи на них не звучат в полную силу. Праздничный проект МИСПа не исключение. Это тем заметнее, что многие работы можно было увидеть на недавних выставках в Москве и Петербурге, где они были ключевыми составляющими высказывания. Тем не менее собрание Музея искусства Петербурга XX–XXI веков нельзя недооценивать.

Первый зал предваряет цитата Омара Хайяма: «Мир — это тело мироздания, душа которого — Господь…» Сразу понятно, что разговор будет на вечные темы, то есть не очень конкретный; в таких случаях кураторы обычно берут внешней эффектностью. МИСП идёт другим путём: показывает очень разные вещи вместе, что для кого-то, наверное, и плюс. Но если вы привыкли воспринимать выставку как целое — вам будет сложно. Итак, выставка предлагает рассказ о Вселенной и о Человеке — который на свой лад тоже вселенная.

Зал на первом этаже посвящён Вселенной и стихиям. Куратор Ольга Толстая обращает внимание на работу Александра Александровича Волкова (сына Александра Николаевича Волкова, мастера «туркестанского авангарда») «Фламенко „Вихрь“» (2005) из подмосковного «Нового Иерусалима»: «На первый взгляд название не имеет никакого отношения ни к огню, ни к Вселенной». Логическая цепочка такая: танец фламенко можно представить в виде вселенной, также он ассоциируется с огнём.

Напротив фактурного яркого «Фламенко» — работа продолжающего династию Андрея Волкова «Огонь, иди со мной» (2010–2011). Крупное абстрактное полотно также из «Нового Иерусалима» действительно удерживает внимание. По словам куратора, «Огонь» должен погрузить нас в мистику с помощью «многоликого красного» цвета. В 2018 году Русский музей и Музей Людвига в ГРМ (ныне преобразованный) организовали в Мраморном дворце персональную выставку Андрея Волкова. Она называлась «Сохранение времени» — по иронии страницы с информацией о каталоге проекта на сайте ГРМ не сохранилась.

Акцентная абстракция Андрея Волкова соседствует с работой Святослава Рериха «Ты не должен видеть этого пламени» (1968), которая напоминает не то театральный задник, не то чеканку. Женский образ, по словам куратора, здесь можно трактовать в том числе как отсылку к плачу Ярославны. «Несомненно одно: это 1968 год, — говорит Ольга Николаевна. — Ещё чувствуется эхо Второй мировой войны, к тому же в мире много горячих точек — Вьетнам, Лаос, Камбоджа. А Рерих был миротворец, он переживал за вселенную, верил в Шамбалу. Он говорил, что нашёл её и что она находится на Земле, просто её могут видеть только люди с чистым сердцем. Поэтому все должны стремиться к самосовершенствованию».

Словом, «стихийный» зал посвящён тому, что нельзя увидеть и потрогать, но иллюстрирует тему пластическое искусство. Несложно заметить, что живопись сама по себе противится нечувственному восприятию; проще не думать об общей (слишком широкой) идейной рамке и смотреть отдельные вещи на свой вкус.

Два небольших зала на втором этаже посвящены темам Человека и Семьи. Темы антропоцентризма и гуманизма и так в наших реалиях непростые, а МИСП к тому же показывает вещи очень (даже слишком) разные. От разбитного автопортрета Василия Беляшина из Музея-квартиры Исаака Бродского 1917 года до «Автопортрета» Стэнли Красовицки 2024-го. На взгляд обозревателя «Фонтанки», этот «контраст» (как и многие на выставке) не работает, потому что противопоставить можно вещи родственные по сути и формальной принадлежности к жанру автопортрета мало. Соседство работ настолько разнородных порождает лишь кашу в голове.

Есть в зале и знаковые для МИСПа вещи — «Автопортрет» (1928) Виктории Белаковской, «Автопортрет» (1921) Григория Гринберга. Куратор поделилась подробностью об автопортрете Белаковской, которая училась во ВХУТЕМАСе у Кузьмы Петрова-Водкина.

«Если помните автопортрет Петрова-Водкина в Русском музее — у него там такой же поворот головы, — рассказывает Ольга Толстая. — Кроме того, вы здесь видите следование характерному для Петрова-Водкина трёхцветию (красный, синий и жёлтый. — Прим. А. С.). И красно-синяя полосатая ткань, на фоне которой художница изобразила себя, выглядит к тому же очень модной. Когда я поделилась этим наблюдением с сыном художницы, он рассказал, что всё было значительно проще. Белаковская открыла сундук в поисках „задника“ для автопортрета и нашла наматрасник своей бабушки, распорола его и таким образом сделала этот фон».

А вот работы на тему семьи — это, пожалуй, самая цельная часть выставки. Куратор указывает на небольшую вещь «В доме семьи Топуридзе» Алисы Порет 1967 года. О художнице традиционно говорят в контексте ученичества у Павла Филонова, но этот странный, «наивный» портрет семьи архитектора Константина Топуридзе создан позднее.

«Хармс называл её маркизой, ведь она была женщиной необыкновенной», — говорит Ольга Николаевна.

В доме Порет и ещё одной ученицы Филонова, Татьяны Глебовой, был своеобразный «салон», куда приходят художники, поэты и композиторы, и с Хармсом Порет была очень дружна. Ну а её «семья Топуридзе» оставляет больше вопросов, чем ответов. Константин Топуридзе был женат на Рине Зелёной, но её, по словам куратора, на семейном портрете идентифицировать не получается. Зато есть дети, которых у Топуридзе в этом браке не было.

Двухъярусный третий этаж иллюстрирует путь человека — в традиционном для европейской культуры Нового времени ключе. Христианские мотивы соседствуют со сценами пиров, изобилие — с напоминанием о неизбежности смерти. Часть экспозиции посвящена драматическому переживанию изгнания из рая (посмотрите на одноимённую работу Сергея Соломатина 2010 года, наследующую фреске Мазаччо в Капелле Бранкаччи во Флоренции первой трети XV века). То есть необъятная Вселенная, наполненная стихиями, всё же рождает базовые мотивы и образы европейской культуры, хоть они и кажутся немного смазанными. Или, возможно, слишком доходчивыми, как «Адам и Ева» (1919) Михаила Боскина из Сергиева Посада.

Сильнейшая вещь тут, само собой, «Адам и Ева в старости» (1995) Гелия Коржева (картину для выставки предоставил Фонд культурного и исторического наследия Гелия Коржева). Соседство с Коржевым вообще мало чьи работы могут выдержать, его мастерство и плотность смыслов поглощают всё зрительское внимание. Для выставки, концепция которой будто пошатывается, Коржев — массивный якорь.

Финал выставки посвящён небытию и сну, вернее, соседству и одномоментности роскошного пира жизни и смерти. Тут можно вспомнить европейское искусство XVII века с «Vanitas», Гамлета («Какие сны в том смертном сне приснятся…»), да хоть бы и Булгакова («Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие»). Становится понятно, что концепция на самом деле простая: острое переживание неизбежности смерти в водовороте стихий. В России 2025 года оно так же актуально, как в Европе XVII века. Мы видим «Кутёж» (1905–1907) Нико Пиросмани из Музея искусства народов Востока (картина была на недавней выставке в Музее Академии художеств), относительно свежие склизкие керамические изыски Ирины Дрозд, мозаичные суши и роллы Екатерины Козловой. Тему сна иллюстрирует среди прочего картина Виктора Попкова «Работа окончена» (1970) из Русского музея, которая недавно была на большой выставке художника в Третьяковке на Кадашёвской набережной. Эта вещь затягивает сочетанием бытового и мрачно-сказочного, и в Москве она смотрелась лучше — здесь ей тесно в общем хоре.

«Контраст сопоставлений» предлагает одновременно смотреть вещи, созданные и существующие в разных регистрах. Как «Тишину» (1971) Евсея Моисеенко из Русского музея, которая будто пахнет солнцем и яблоневым цветом, можно смотреть параллельно с постмодернистскими играми? Чуть ли не самое удачное сочетание — в «Смерти». «Череп-II. Объект. 2024» Антона Кузнецова и Марии Сафроновой и «Смерть певца. Эскиз мозаики для фасада киноконцертного зала Олимпийской деревни» (1976). Первое — мрачная маска-череп из противогаза с «бивнями», второе напоминает «Вознесение Господне», хоть и с композиционными допущениями.

Подводя итог, выставка предлагает вещи из собрания МИСПа и не только, которые сложно воспринять в едином контексте. Вещи, будем честны, разного художественного уровня. Контекст здесь просто не складывается — и, наверное, не всем он нужен. По случаю круглой даты в жизни музея стоит упомянуть, что ему удавались монографические проекты: например, изящно фантазийная выставка Оскара Клевера или большая ретроспектива Лидии Тимошенко. В остальном — не стоит стрелять в пианиста: у Музея искусства Петербурга XX–XXI веков действительно очень разнородное собрание, не располагающее к стройности высказывания.

Анастасия Семенович, специально для «Фонтанки.ру»