«Время — это испытанье». Сегодня 90 лет Александру Кушнеру

14 сентября исполняется 90 лет ленинградскому-петербургскому поэту и литературоведу Александру Кушнеру. «Фонтанка» поздравляет Александра Семеновича с почтенной датой, а читателям предлагает вспомнить, каким в его стихотворениях в разные десятилетия появлялся наш город.

Что мы знаем об Александре Кушнере?

Элементарно, первое, что приходит на ум: «…времена не выбирают, // в них живут и умирают». Это его стихотворение и в школьной программе есть.

Что еще? Кушнер — друг Бродского. Застал Ахматову. Преподавал русский язык и литературу в школе, а потом больше полувека — литературное мастерство. Вырастил не одно поколение крупных поэтов. Принимал участие в издании толстых литературных журналов… Но так можно скатиться в перечисление наград, за которыми не видно человека.

Отложим биографические справки и заглянем в сборник стихов Кушнера — любой, благо их больше чем полсотни.

Что мы там увидим? Зависит от того, кто именно смотрит. Вот, например, глазами Бродского: «Если можно говорить о нормативной русской лексике, то можно, я полагаю, говорить о нормативной русской поэтической речи. Говоря о последней, мы будем всегда говорить об Александре Кушнере». Вот даже как! Правда, Бродский это сказал очень давно, с тех пор многое поменялось.

Менялся и родной город — Ленинград, Петербург — в том числе в его текстах. Автор не из тех, кто обращает внимание только на «открыточные» виды или кто «пристегивает» классиков к любой водосточной трубе («я не посмотрю на этот дом, если в его сторону не чихнул Достоевский»).

Еще нет на свете родителей многих из тех, кто сейчас читает этот текст, а поэт уже ездит на электричке мимо станции Воздухоплавательный Парк. Смотрит в окно. Возможно, выходит и немного гуляет, по тексту не понять.

В начале пригородной ветки
Обрыв платформы под овраг,
И там на проволочной сетке:
«Воздухоплавательный парк».

Все очень просто и при этом очень плавно и естественно. Дальше будет немного отдаленных фанфар авангарда («горит вверху иллюминация // организованных планет»), но они тихие, покой вечера не нарушают.

Такие стихи очень сложно разбирать, потому что в них стиль специально незаметный и работы с языком не видно, как не видно хорошо сделанных потайных швов на дорогом платье. Жемчужно-серое, отлично сидит, очень простое, стоит — как крыло от самолета.

И чем дальше читаешь, тем заметнее огромная культурная база, на которой стоит у Кушнера этот взгляд горожанина на прогулке. Литературовед в его текстах замечательно поддерживает поэта, не перебивает. И количество цитат, которые можно из его поэзии выловить, нужно не ради блеска, — само так получается. Просто человек чувствует себя частью истории и русской поэзии, и петербургского текста. И, что важно, не претендует на то, чтобы войти в эту историю, а просто плавает в поэтической реке, плавниками шевелит, раскрывает жабры. Он дома:

<…>
Вставали волны так же до небес,
И ветер выл, и пена клокотала,
С героя шляпа легкая слетала,
И он бежал волне наперерез.
Но в этот раз к безумью был готов,
Не проклинал, не плакал. Повторений
Боялись все. Как некий скорбный гений,
Уже носился в небе граф Хвостов.
<…>
Похоже, дважды кто-то с фонаря
Заслонку снял, а в темном интервале
Бумаги жгли, на балах танцевали,
В Сибирь плелись и свергнули царя.
Вздымался вал, как схлынувший точь-в-точь
Сто лет назад, не зная отклонений.
Вот кто герой! Не Петр и не Евгений.
Но ветр. Но мрак. Но ветреная ночь.

Это же литературоведческий комментарий к «Медному Всаднику», просто в стихах!

Это шестидесятые. В это время Кушнер еще называет места, перечисляет и укладывает в размер:

<…>
Вижу Екатерингофки
Блики, отблески, подковки
Жирный отсвет нефтяной.
Вижу серого оттенка
Мойку, женщину и зонт,
Крюков, лезущий на стенку,
Пряжку, Карповку, Смоленку,
Стикс, Коцит и Ахеронт.

Три последние реки появились после Блокады, в основном, стараниями Ахматовой и Берггольц. Действительно, появились, здесь Кушнер опять литературовед примерно в той же степени, что поэт. Присутствие царства теней в этом городе отчетливо ощущается, — в прозаической статье о петербургском тексте с таким изяществом не перекинешь мостик в страдания ХХ века из той античной темы, которая сквозит в работах итальянцев XVIII–XIX века, которая «зашита» в архитектуру и естественно повлияла на язык, которым этот город описывали.

А вот в 1970-е взгляд Кушнера на город сужается. Он как бы спускается с высоты птичьего полета на человеческую. Или сбавляет скорость. Но остается литературоведческим и скользит не только по тому, что видит здесь и сейчас, но и подбирает подходящие смысловые рифмы из классиков:

На скользком кладбище, один
Средь плит расколотых, руин,
Порвавших мраморные жилы,
Гнилых осин, —
Стою у тютчевской могилы,
Не отойти.
Вблизи Обводного, среди
Фабричных стен, прижатых тесно,
Смотри, забытая почти
«Всепоглощающая бездна»
<…>

Эту вот форму, где почти элегия ХIХ века встречается с образностью, скорее, уже позднего модерна (вот кто бы еще мог сказать «порвавших мраморные жилы»? Пастернак?), вот эту хитрую структуру, которая еще и не выглядит хитрой, Бродский назвал «нормой». Ну, для него это норма, конечно, а для нас, условно, рядовых наивных читателей?

1970-е — время, когда многие друзья, коллеги Кушнера уезжали. Но сам он твердо принял иное решение.

Уехав, ты выбрал пространство,
Но время не хуже его.
Действительны оба лекарства:
Не вспомнить теперь ничего.
Наверное, мог бы остаться —
И был бы один результат.
Какие-то степи дымятся,
Какие-то тени летят.
Потом ты опомнишься: где ты?
Неважно. Допустим, Джанкой.
Вот видишь: две разные Леты,
А пить все равно из какой.

И уже в 1990-е, путешествуя, он будто лишь подкрепляет свой выбор.

<…>
Твой английский слаб, мой французский плох.
За кого принимал шофер
Нас? Как если бы вырицкий чертополох
На домашний ступил ковер.
Или розовый сиверский иван-чай
Вброд лесной перешел ручей..
<…>

Это уподобление местным сорнякам отлично «отрабатывает свою функцию» — показать и удивление от нового, и ту печать места, которая уже неотменима, за столько-то лет в городе и окрестностях, исхоженных буквально и фигурально. А еще здесь есть (или чудится) дальнее эхо Ахматовой: когда б вы знали, из какого сора растут не только стихи, но и сами поэты, за столько лет работы сроднившиеся с тканью своих текстов.

И примерно отсюда чем ближе к нынешнему году, тем чаще читателя «берут с собой» посмотреть новым взглядом на очень будничные вещи: деревья на закате, толпу под снегопадом, которая вдруг напоминает о море («на скошенной Морской проходом кораблей // Повеяло на миг, их гулкой перекличкой»). Но одновременно возникает и второй пласт, более парадный и архаичный, ближе к Ходасевичу и Георгию Иванову:

По безлюдной Кирочной, вдоль сада
Нам навстречу, под руку, втроем
Шли и пели — молодость, отрада! —
И снежок блестел под фонарем,
В поздний час, скульптурная Эллада,
Петербургским черным декабрем
<…>
Им вдогон смотрели мы, как чуду
Неземному, высшему — вослед:
К Демиургу ближе, к Абсолюту,
Чем к сцепленью правил и примет.
Шли втроем и пели. На минуту
Показалось: горя в мире нет.

И пока этот очень ценный голос продолжает звучать, горя в мире, действительно, меньше.

Елена Нещерет, специально для «Фонтанки.ру»