На участкового фтизиатра — пять пациентов в год. Зачем закрывают диспансеры и что будет с пациентами

Петербуржцы больше не обязаны приносить справки из тубдиспансера при устройстве на работу. Зато обязаны лечиться те, у кого нашли туберкулёз. Служба, которая ещё недавно содержала 12 диспансеров и 800 коек в стационарах, теперь перестраивается под новую реальность: на одного врача — пять пациентов в год. Главный фтизиатр города Александр Пантелеев рассказывает, зачем закрывают полупустые здания, куда переезжают врачи и почему больные больше не «разъезжают по городу и не заражают всех».

Ещё недавно в каждом районе Петербурга работал свой противотуберкулёзный диспансер. Потом их сократили до 12. Но и в них обычно стояла тишина, на этажах — один-три пациента. В регистратурах — очереди, но не из больных, а здоровых людей.

«Их необоснованно на протяжении многих лет гоняют в противотуберкулёзные диспансеры за получением справок о том, что они не состоят на учёте, — говорит Александр Пантелеев. — Но они давно уже не нужны (см. Приказ Минздрава России № 29н — Прим. ред.).».

Ситуация с заболеваемостью в городе изменилась радикально. Показатель на 1 августа 2026 года — 8,2 на 100 тысяч населения. Число состоящих на диспансерном учёте с учётом накопленной распространённости — 819 человек. Это те, кто болеет активным туберкулёзом и нуждается в лечении.

«Понятия „хронический туберкулёз“ не существует, — поясняет главный фтизиатр. — С натяжкой так можно назвать болеющих больше года, раньше да, их относили к хроникам. Но сегодня даже с лекарственно-чувствительным туберкулёзом многие пациенты лечатся полгода, а некоторым хватает даже четырёхмесячного курса лечения».

При этом до сих пор в городе сохранялась структура, рассчитанная на совсем другие нагрузки: 12 районных диспансеров для амбулаторного лечения и 800 стационарных коек для пациентов с туберкулезом в разных больницах города. Если учесть, что число вновь выявленных случаев последние годы крутится вокруг тысячи, получается, что мощности рассчитаны на то, чтобы каждый пациент лечился в стационаре почти год.

«Мы живём в огромном более чем 50-процентном профиците, — говорит Пантелеев. — В то время как исходя из методики расчёта коечной мощности Минздрава во фтизиатрии Петербургу нужно порядка 500 круглосуточных стационарных коек. У нас их 800. 300 коек лишние, содержать их дорого».

Например, в Кронштадтском районе на 1 января 2026 года было семь больных туберкулёзом. В районном диспансере есть стационар на 35 коек плюс дневной стационар на 25 мест. Плюс амбулаторная служба. При этом нет компьютерного томографа, функциональной диагностики, эндоскопии. То есть даже эти семь человек для диагностики должны ехать на Звёздную или в Приморский диспансер, где есть эндоскопическая служба и КТ.

«Задача реформирования службы — сократить количество полупустых диспансеров и сделать оставшиеся самодостаточными для диагностики и лечения пациентов, — объясняет Александр Пантелеев. — Вместо двенадцати разрозненных получилось шесть, они теперь межрайонные отделения, подчинённые головному учреждению противотуберкулёзной службы, работающие в едином пространстве оказания помощи».

Как будут работать межрайонные отделения ГПТД

«Очень скоро, мы готовимся технически прямо сейчас, уже не распространяющий инфекцию человек, выписанный на амбулаторное долечивание, сдаст анализы и сделает рентген в ближайшем диспансере перед работой, например, в Кировском отделении, — рассказывает главный фтизиатр. — А вечером придёт на приём к своему доктору в Красногвардейском районе. Все данные его лабораторного и рентгенологического исследований у доктора уже есть. Мы на пороге введения этой схемы, осталось отработать логистику».

Освободившиеся здания закрыты и переданы городу. Это солидные площади. Пока достоверных данных об их использовании нет. Известно лишь, что они останутся в системе здравоохранения: один из диспансеров планируют переоборудовать под медико-генетический центр, другой — под наркологический диспансер. «Избавление от ненужных активов снимает с нас обязанности по их содержанию, а это гигантские деньги», — говорит Александр Пантелеев.

В Петербурге три специализированных стационара: стационар Север — бывшая 2-я туберкулезная больница (177 коек), стационар Павловск — бывшая 8-я туберкулезная больница (177 коек) и стационар ГПТД на Звёздной (300 коек).

Уменьшаться коечная мощность будет в стационаре Север. «Закрывается одно 75-коечное терапевтическое отделение, оно передислоцируется, — поясняет Пантелеев. — Отделение не будет, по сути, расформировано — персонал мы не сокращаем, наоборот, приглашаем на другие площадки — на любое место на территории объединенного городского диспансера. В нашей системе квалифицированными кадрами не разбрасываются».

Совсем закрыть эту уникальную больницу пока невозможно — только в ней есть хирургическая служба и реанимация для пациентов с туберкулёзом.

«Хирургические внелёгочное и лёгочное отделения, реанимация, то есть вся операционная активность, пока остаются на месте, — объясняет Александр Пантелеев. — Хотя больница абсолютно нерентабельна с её корпусной системой, она требует больших капитальных вложений, замены всех давно изношенных коммуникаций. Только на поддержание работы технических служб (вода, электричество и т. д.) уходит ежегодно 41 млн рублей. Из неё сейчас в Павловскую туберкулёзную больницу переведена терапия. Обсуждается идея передислокации хирургической помощи в ГПТД на Звёздную. Но это займёт 3–5 лет, не меньше».

Павловская больница продолжит работу как основной второй стационар, стоимость её содержания — 20 млн в год, вдвое дешевле Северной.

«Кроме того, бывшая „двойка“ расположена в густонаселённом районе, так что мы сохраняем очаг эпиднапряжённости в этой зоне. А Павловская больница находится в зелёной зоне, там жилой застройки нет. И это большой плюс с точки зрения эпиднадзора», — перечисляет Пантелеев аргументы за и против закрытия Северной площадки и сохранения Павловской.

Ещё есть туберкулёзные койки в неспециализированных стационарах — в Городской инфекционной больнице им. Боткина, в Городской психиатрической больнице им. Кащенко, два отделения в детской инфекционной больнице № 3, койки в Кронштадтском диспансере. Их число будет планомерно сокращаться.

«Представьте, у нас 77 детских туберкулёзных коек и 12 детей с туберкулёзом, — говорит Пантелеев. — В больнице Боткина, например, 90 коек, в основном для пациентов с туберкулёзом плюс ВИЧ. При этом на базе стационарных подразделений ГПТД 40% коек предназначены для пациентов с сочетанием туберкулёза и ВИЧ, в других наших отделениях тоже есть для них койки, работают штатные врачи-инфекционисты. В лечении используется весь набор антиретровирусной терапии — получаем препараты из Центра СПИД, проводим АРВТ в случае оппортунистических инфекций».

Туберкулёз давно ходит рядом с ВИЧ. Но число таких больных тоже в городе последние годы снижается: антиретровирусную терапию проводят большему числу пациентов, и они не заболевают туберкулёзом.

«Если мы говорим о навязшей уже на зубах сентенции о том, что больные туберкулёзом ездят по всему городу и распространяют палочку Коха, то это неправда, — говорит Александр Пантелеев. — Заболевший, способный заразить окружающих, госпитализируется в стационар и находится в нём круглосуточно, ему никуда ездить не надо. А если возникают какие-то проблемы и он не может находиться на стационарной койке — такое редко, но бывает, то у нас организовано видео-контролируемое лечение амбулаторных пациентов, когда пациент, сидя дома, контактирует с медсестрой или врачом. Мы живём в современном мире, где технологии давно изменились и не соответствуют представлениям обывателя о многолетнем лечении и драконовских мерах для соблюдения пациентской дисциплины».

Однако пациент, случается, бегает от сотрудников службы, несмотря на то, что законодательство обязывает его лечиться. Такое встречается регулярно.

«Проводим гигантскую работу по привлечению уклоняющихся от лечения к принудительной госпитализации через суд, — говорит Пантелеев. — В ГПТД это делалось и раньше. Впервые это стало обязательным требованием — с момента завершения объединения, когда мы стали одним юрлицом, — и для всех межрайонных диспансерных отделений».

Если же они пришли по решению суда и по собственному решению всё же ушли из медучреждения, служба действует через судебных приставов — нерадивых пациентов доставляют обратно. Потому что важен не факт госпитализации, а лечение в течение определённого срока, обычно 6–8 месяцев.

Когда в число контактных попадают сотни человек — допустим, в школе нашли человека, заболевшего активным туберкулёзом, — в поле зрения фтизиатров попадает полшколы. Возникает вопрос: в оставшихся диспансерах не возникнут ли огромные очереди?

«Нет, всё будет происходить по прежней схеме, — объясняет главный фтизиатр. — Врач-фтизиатр, который, например, работал в Выборгском диспансере на проспекте Тореза, просто переехал и работает на улице Студенческой, но его зона обслуживания остаётся прежней. Как и прежде, он выезжает в свою школу и проводит комплекс противоэпидемических мероприятий. Физически число врачей ведь не сократилось, они лишь сидят теперь не в двенадцати зданиях, а в шести. Чтобы не было столпотворения, на обследование отводится несколько дней, в диспансер приглашаются группами».

Возможности бактериологической и клинико-диагностической лаборатории не сократились, здесь ничего не меняется.

«Их три: эпидемиологические — рост заболеваемости туберкулёзом, кадровые — дефицит персонала, финансовые — отсутствие денег, — говорит Александр Пантелеев. — Но мы не подстраиваемся под ситуацию, а создаём систему, которая позволит реагировать на риски. Например, риск роста заболеваемости туберкулёзом нивелирует сокращение продолжительности курса лечения современными схемами терапии. Если ещё год назад требовалось 18 месяцев для лечения лекарственно-устойчивого туберкулёза, то сейчас шестимесячные курсы лечения, такие же эффективные. Сохраняем кадровую и коечную мощность службы».

«Но ситуация, да, хороша для реформы. Когда на одного участкового фтизиатра приходится пять пациентов в год, нагрузка на службу минимальная, — говорит главный фтизиатр. — И в этот тихий период мы получили условия для перестройки. А „снижались“ с очень высоких цифр. В 2016 году заболеваемость была более 30 на 100 тысяч — большая нагрузка на службу».