Когда Россия вернется в мировой баскетбол. Большое и очень честное интервью Андрея Кириленко

Андрей Кириленко не ждет быстрого возвращения России в мировой баскетбол и признает, что годы изоляции уже ударили по развитию молодых игроков. Отдел спорта «Фонтанки» поговорил с президентом РФБ о переговорах с FIBA, проблемах клубного и молодежного баскетбола, петербургском «Спартаке» и о том, каким он хочет оставить российский баскетбол после себя.

— Осенью Международная федерация баскетбола (FIBA) снова должна обсуждать вопрос возвращения российского баскетбола на международную арену. Вы сами чего ждете?

— Я уже давно ничего не жду и другим советую того же. Считаю, что нет смысла чего-то ждать. У нас есть абсолютно сверстанный план того, как мы действуем. Если в какой-то момент что-то изменится, поменять этот план займет ровно два часа. Поэтому мы готовы ко всем изменениям, если будет какой-то прогресс. Но скажу откровенно: мы не ждем каких-то серьезных изменений.

Вы не поймите неправильно: это не значит, что мы не работаем в направлении возвращения. Конечно, работаем. Проводим очень много встреч с руководителями FIBA. Но ситуация последних четырех лет показывает, что нет смысла сейчас настраивать себя слишком оптимистично, а потом в результате быть разочарованными. Лучше ничего не ждать, а в какой-то момент вернуться и получить хороший заряд бодрости.

— Понятно, но, может быть, есть какие-то непубличные сигналы из FIBA?

— Начнем с того, что баскетбол, в принципе, стал вторым игровым видом спорта после водного поло, в котором мы уже официально дебютировали. Мы сыграли официальные матчи Кубка наций, которые прошли в Китае, в баскетболе 3×3. Это великолепный первый звоночек. И я прекрасно понимаю сейчас нашу международную федерацию, которой крайне сложно в нынешних условиях лавировать. Европейский баскетбол имеет очень серьезное влияние на мировой баскетбол. Понятно, огромное влияние имеет НБА, но европейский баскетбол также очень широко представлен и имеет очень большой авторитет.

И Международной федерации в этой ситуации нужно лавировать, чтобы аккуратно вернуть нас в эту среду. Это очень сложный процесс. Мы прекрасно видим, что происходит в других видах спорта. Видим, насколько сложно и тяжело проходит возвращение с точки зрения политики. Визовые проблемы, логистические проблемы. Много разных историй в иностранных СМИ, которые абсолютно никак этому не помогают. Конечно, есть давление на спортсменов, на тренеров. Показывать результат в такой атмосфере очень тяжело, это обескураживает и разочаровывает.

Поэтому я и говорю, что очень хорошо, что в июле мы сыграли Кубок наций. Нам сейчас просто необходимо показывать такие маленькие примеры того, что мы возвращаемся. Да, может быть, не везде. Где-то мы выступили с флагом, где-то наши профессиональные спортсмены дебютировали в клубном баскетболе. Может быть, пока не команды, а только отдельные игроки. То есть нужно потихонечку-потихонечку возвращаться на большую арену.

И здесь, конечно, огромный плюс в том, что у наших молодых ребят есть возможность уезжать в университеты, в иностранные команды. Например, у нас были ребята в «Реале», сейчас несколько очень талантливых ребят уехали в университеты. В этом сезоне Егор Амосов дебютирует в NCAA за университет Коннектикута, а Илья Фролов — за университет Арканзаса. Тот же Егор Демин был выбран на драфте и дебютировал в «Бруклине».

Голдин, Лахин, Сева Ищенко — сейчас тоже получили такой опыт. Да, Ищенко вернулся, но все равно успел чуть-чуть попробовать.

У девочек то же самое. Ола Косу играет в Миннесоте. Лиза Астахова была в Северной Каролине — кстати, это тот самый знаменитый университет Майкла Джордана. И хорошо, что у молодого поколения, у талантливых ребят, есть возможность таким образом добирать международный опыт. Это то, чего мы сейчас, к сожалению, не можем им дать. И они вынуждены своими поездками этот недостаток компенсировать.

— Примеры волейбола, гандбола, которые уже допустили вообще без каких-то санкций вас вдохновляют? Или, наоборот, давят на федерацию: вот их уже вернули, а вас еще нет?

— Пока никто не сыграл. Заявления могут быть любые. Я не верю в то, что мы будем где-то играть, пока мы действительно не сыграем и не увидим, как это будет происходить. Вот даже хороший пример — волейбол. Мы говорим: «Волейбол допустили». Но сборная все равно не едет на чемпионат мира. Ну и какой тогда смысл от этого допуска? Это ни в коем случае не камень в огород волейбольной федерации. Здорово, что есть такое решение, это уже большой плюс, несомненно. Есть решение, что волейбол допущен. Но пока только водное поло — единственный командный вид спорта, где я действительно увидел возвращение.

Но, опять же, повторю: важно бороться, важно разговаривать, важно возвращаться. Просто это не так, что нас вдруг вернули — и мы такие: «Все, теперь будем везде». Это абсолютно не соответствует действительности. Все равно на нашем пути будет огромное количество препон, преград. Поэтому я уверен, что еще два-три года минимум мы будем возвращаться в разных форматах. Где-то точечно, где-то отдельные игроки, где-то клубы, где-то сборные без гимна и флага, где-то в полном объеме. Это большой процесс.

— А какие инструменты вы используете? Исключительно дипломатию или готовы, например, обращаться в тот же Спортивный арбитражный суд, как сейчас это делают наши легкоатлеты?

— Я пока не вижу ни одного примера, когда решение арбитражного суда действительно вернуло бы нас обратно. Да, какое-то решение может быть принято в нашу пользу, но, как показывает практика, оно ни на что не влияет. Это, опять же, не значит, что мы не будем так делать. Мы рассматриваем абсолютно все варианты. И на самом деле здорово, что есть разные кейсы, примеры других федераций — и индивидуальных видов спорта, и командных. Но у всех абсолютно разные ситуации.

В каких-то видах спорта, например, в легкой атлетике, есть зарубежные руководители, которые, как я понимаю, вообще на дух не переносят российскую сторону. Они прямо заявляют: «Пока я здесь, России не будет». Есть федерации, которые просто не понимают, как нас вернуть. А есть те, с кем у нас, например, великолепные отношения. Но все равно требуется определенное время, чтобы выстроить структуру возвращения в полноценное движение и при этом не поломать, например, чемпионат Европы.

В основном, конечно, это касается именно Европы, и именно детских соревнований. Потому что взрослых легче вернуть. Они сами за себя отвечают. А в случае с детьми, на мой взгляд, все гораздо сложнее. Я, например, как родитель сейчас без особого воодушевления отпустил бы своих детей на условный чемпионат мира или Европы в некоторые страны, которые сегодня считаются недружественными. Потому что ты понимаешь: могут быть провокации, могут возникнуть какие-то проблемы.

— Если попробовать оценить российский баскетбол летом 2026 года без скидок на внешние обстоятельства — в каком состоянии он сейчас находится?

— А невозможно оценить без скидок. Потому что если бы мы сейчас играли после такого длительного перерыва, я уверен, что вряд ли можно было бы сразу рассчитывать на какие-то призовые места. Мы находимся вне международной практики.

Я всегда пытаюсь здесь провести параллели, даже с журналистикой. Представьте: четыре-пять лет вы находились бы без практики, вообще не писали. Наверное, вряд ли сразу получилось бы написать что-то успешное. Все равно нужно набить руку. И здесь абсолютно то же самое. Да, мы играем в баскетбол друг с другом, но у тебя нет выхода на иностранных соперников. Или эти контакты минимальны, не на том уровне. Все равно спортивная составляющая снижается. Ну, это на мой взгляд.

И если бы сейчас условно сняли все ограничения, мы вдруг поехали бы на чемпионат Европы и выиграли его или оказались в призах, я бы очень сильно удивился. Я бы, наверное, даже не посчитал это результатом какой-то системной работы, а больше списал бы на везение. Потому что совсем другое дело, когда ты целенаправленно готовишься и понимаешь, что команда прогрессирует из года в год.

У нас сейчас подрастает очень талантливое поколение ребят. И, конечно, мне бы очень хотелось, чтобы это поколение уже начало себя пробовать. Все-таки у нас командный вид спорта. Мы не можем отталкиваться от того, что вот человек пробежал быстрее всех в мире по секундомеру, хотя ни с кем не соревновался, или прыгнул выше всех.

Командная игра требует чуть большего вовлечения. Это такой живой организм, который нужно выстраивать. Для того, чтобы построить хорошую команду, мало иметь талантливых ребят. Их нужно объединить и дать возможность набить шишки. Я сам через это проходил. Я сыграл, наверное, шесть или семь чемпионатов Европы. С 1999 года мы три раза подряд останавливались в четвертьфинале, пока, наконец, в 2007 не стали чемпионами (Кириленко на том турнире получил приз Самому ценному игроку — ред.).

После 2007 года, я считаю, наша команда уже сформировалась, выстрадала себя. И, мне кажется, примерно с 2007-го по 2012 год — то есть на протяжении шести лет — она была, наверное, в тройке сильнейших в мире. Да, где-то мы могли быть более удачными, где-то менее, но по своему состоянию могли обыграть практически всех. Может быть, только американская сборная и испанская на тот момент были посильнее.

— Представляете, в следующем году будет уже 20 лет той победе на Евробаскете.

— Не представляю. Это какой-то кошмар. Время летит очень-очень быстро.

— Есть ли что-то, что за эти годы уже невозможно будет быстро наверстать?

— Конечно. Невозможно быстро наверстать опыт молодых ребят, которые сейчас готовятся. Если взять срез последних четырех-пяти лет, молодежные команды недополучают того, что просто необходимо иметь в этом возрасте.

Чем, например, были сильны российские сборные на чемпионатах мира 1994 и 1998 годах, когда дважды становились серебряными призерами, где играли Панов, Михайлов, Кисурин? Или наше поколение? Тем, что мы огромное количество игр проводили в международном формате, начиная лет с 14–15. Это U16, U18, U20, между ними чемпионаты мира — до 17, до 19 лет. То есть у тебя практически шесть активных лет, с 14 до 20, проходят в международном формате.

Ты встречаешься с разными стилями, игроками, баскетбольными школами: африканскими, южноамериканскими, североамериканскими, европейскими. А азиатский баскетбол — вообще другой. И ты во всем этом объеме видишь лучших игроков с каждого континента и понимаешь, каким образом можно еще разнообразить свою игру. Потому что ты это видишь своими глазами. Все тренеры работают по-разному. У нас один баскетбол, в Австралии — вообще десятый. И это не значит, что что-то лучше, а что-то хуже. Ты из каждого баскетбола цепляешь какие-то фишки, какие-то моменты: как можно играть, чего ожидать.

И ты уже не удивляешься, когда встречаешься, например, с корейской сборной. А если никогда с ними не играл, выходишь, открыв рот смотришь: они несутся, каждые восемь секунд летит трехочковый, и думаешь: «Ого, мы так не играли. Что делать?» Тренер тебе какие-то комбинации показывает, а ты не успеваешь их сыграть, потому что они прибежали и сразу зарядили трешку. Или выходишь против африканской сборной. Хочешь что-то сыграть, а там выбегает парень из условной Демократической Республики Конго и перепрыгивает через тебя, а ты уже недоумеваешь: «Что делать, тренер? Они все так прыгают».

Поэтому каждый баскетбол уникален, и к нему нужно привыкать с самого маленького возраста. И, к сожалению, последние четыре года режим изоляции не позволяет молодым ребятам добирать этот опыт.

— Есть хоть какой-то прогресс, которого мы достигли, несмотря на отсутствие международного опыта?

— Прогресс есть, наверное, прежде всего в инфраструктуре и во внимании к своим собственным кадрам, своим ресурсам. Потому что, когда мы были в международном поле, свое у нас всегда шло — не хочу сказать по остаточному принципу, но все-таки на втором месте. Мы всегда смотрели: «О, чемпионат Европы — надо к нему подготовиться. О, чемпионат мира». И гораздо меньше внимания уделяли тому, что надо чуть больше вложиться в свои спортивные школы, в свою структуру, инфраструктуру, чуть больше внимания уделить своему чемпионату.

Вот эти четыре года, на мой взгляд, очень серьезно поменяли вектор внимания. Особенно в регионах. Главы регионов, мэры городов раньше думали: хотим блеснуть на международном уровне, победить, показать себя. А сейчас этот вектор очень сильно сместился внутрь. Многие начали смотреть: а что у нас здесь, во дворе? Давайте построим баскетбольную площадку. Давайте какой-то центр сделаем. Это очень здорово.

В долгосрочной перспективе это действительно дает гораздо больше пользы. Потому что на основе этих региональных историй потом будет строиться и международная. Сейчас пошло такое хорошее брожение на местах. Появляются энтузиасты, активисты, которые и сами что-то строят, и вовлекают власти своих муниципалитетов, городов, регионов, показывают хорошие примеры.

— Бюджеты ведущих команд Единой лиги ВТБ отличаются от бюджетов остальных в разы. Вас как президента РФБ такое финансовое неравенство беспокоит?

— Меня беспокоит вопрос спортивной конкуренции. Привлечение большого спонсора — это скорее вопрос к тем, у кого такой возможности нет, кто не может привлечь средства или найти крупную компанию, которая будет помогать.

Просто у НБА есть свое преимущество: это коммерческая лига. Тридцать владельцев собираются между собой и говорят: «Давайте играть вот так, по таким правилам». И они играют по своим правилам, не обращая внимания ни на что другое. У нас ситуация другая. Чемпионат России проводит Единая лига ВТБ, но у нее есть определенные ограничения. Есть Трудовой кодекс. У тебя нет возможности просто ввести какие-то лимиты и сказать: «А теперь вы можете потратить только столько-то». Поэтому я часто слышу от журналистов предложения: «Давайте всех уравняем». Но это просто невозможно.

Или говорят: «Вот проблема — ЦСКА» или «Проблема — УГМК». А чем ЦСКА или УГМК виноваты в том, что у них есть возможность подписывать хороших игроков и находить деньги? Что нужно сделать? Отнять у них эти деньги и отдать условному Армавиру? У нас нет команды в Армавире, пусть будет Армавир для примера. А там человек будет сидеть, ничего для этого не делать и говорить: «Ай, у меня все плохо, моей команде никто не помогает». Он будет просто жаловаться и не искать средства. И что, ЦСКА или УГМК должны всех взять на буксир и тащить за собой?

При этом мало кто знает, что, например, УГМК в женской Премьер-лиге очень сильно помогает другим клубам. Они поддерживают, всегда идут навстречу. Действительно ведут себя как большой брат — или большая сестра в контексте женского баскетбола — и имеют очень хорошие отношения с другими клубами лиги.

ЦСКА — то же самое. Отличные отношения с другими участниками процесса. Никто не ведет себя в стиле: «Мы здесь такие богатые, а вы все… Сейчас мы вас всех обыграем». И это приятно видеть. Поэтому да, между клубами есть разница. У кого-то больше ресурсов и возможностей, у кого-то меньше. Но это именно финансовая разница. В спортивной, человеческой составляющей нет какого-то демонстративного превосходства.

— Часто спортивным функционерам из баскетбола приводят в пример КХЛ, где потолок зарплат, при всех лазейках и претензиях к нему, все равно сократил разрыв между клубами, а конкуренция за последние годы выросла. Почему бы баскетболу не использовать такой инструмент?

— О'кей, тогда я тут же парирую. У нас самый популярный вид спорта — футбол. Почему в футболе этого нет? Там вообще нет потолка.

— Я бы и в футболе его ввел.

— Смотрите, где-то есть удачные, рабочие примеры, где-то — нерабочие. Если мы сейчас возьмем КХЛ… Сколько там команд играет? Двадцать с чем-то?

— Двадцать две.

— Вот. И их тоже можно разделить. Будет, наверное, восемь команд-тяжеловесов. Потом, может быть, четыре команды, которые очень серьезно поддерживают регионы. И все остальные — те, кого регион поддерживает уже по остаточному принципу. То есть здесь все зависит от участников процесса. Когда среди учредителей или владельцев клуба находятся крупные металлургические комбинаты, большие компании — РЖД у «Локомотива», «Роснефть» у ЦСКА, «Газпром» у СКА, — конечно, эти команды конкурентоспособны, потому что туда направляется много ресурсов. И им уже нет особого смысла тягаться бюджетами между собой, потому что плюс-минус они находятся в одном диапазоне. А потом есть все остальные, которые хотят быть там же, но не могут.

То есть все зависит исключительно от участников процесса. Пожалуйста, если сейчас в баскетбол придут еще четыре-пять таких крупных тяжеловесов, то и в баскетболе будет такая же история.

Но в баскетболе на сегодняшний день их четыре. Четыре команды, которые более-менее держат планку бюджета на определенном уровне. Все остальные пытаются туда попасть. Еще две-три команды становятся крепкими региональными проектами, которые серьезно поддерживают местные власти. Ну и дальше уже — где как получилось. По сути, все то же самое. Просто в КХЛ 22 команды, а в Единой лиге — 12. А процент примерно тот же.

— Давайте теперь о молодежном баскетболе. Вы как раз едете в Анапу на «Минибаскет». Для вас ведь это еще и личная история?

— На самом деле мы уже, по-моему, девятый год подряд проводим «Минибаскет», даже больше. Но это именно с тех пор, как «Минибаскет» стал частью РФБ. А самому фестивалю уже, по-моему, чуть ли не 50 лет. Надо посмотреть точную информацию, но существует он очень давно.

Я сам принимал в нем участие, будучи еще десятилетним подростком. И мы даже стали последними чемпионами Советского Союза по минибаскетболу. Это был, по-моему, 1990–1991 год, играли в Воронеже. А на следующий год турнир проходил как раз в Анапе. И, конечно, вот эти первые впечатления, когда ты ребенком приезжаешь в атмосферу, где все заряжены нашей любимой игрой… Там различные соревнования: ОФП, плавание, техническая подготовка, разные конкурсы. И все это происходит на море, в тепле. У меня самого остались, наверное, самые приятные впечатления о детстве, когда ты только-только начал заниматься баскетболом.

Я уверен, что мне это дало большой импульс, такую баскетбольную прививку. Поэтому ребята, которые сейчас находятся в лагере «Минибаскета», уверен, переживают те же самые эмоции.

И есть яркий пример — Всеволод Ищенко, который еще лет десять назад был в нашей программе «Минибаскета», а сейчас дебютировал в Летней лиге НБА за «Даллас Маверикс». Очень приятно видеть такие параллели: ребята сначала находятся у нас в детской программе, проходит какое-то время — и они выступают уже на самом высоком уровне. Ищенко — просто один пример, таких на самом деле очень много.

— Если продолжать тему подготовки молодых игроков: мы на «Фонтанке» в прошлом году подробно разбирали академию «Зенита». В таком виде она существует с 2017 года, выигрывала молодежные турниры, но ни один воспитанник так и не закрепился в основной команде. Насколько это нормальная ситуация для большого клуба?

— Для больших клубов, которые претендуют на условную Евролигу — хоть мы там сейчас и не играем, но говорим о клубах уровня Евролиги, — это абсолютно нормальная ситуация. Хотя я с ней не согласен. Мне бы хотелось, чтобы своих воспитанников было больше.

Если посмотреть на мировую практику, так происходит практически во всех клубах. Вот у «Реала» была хорошая практика, мне она нравилась: каждый год они делали акцент на одном воспитаннике, который должен был войти в основную команду. Так и было. В свое время Миротич, потом Дончич, Егор Демин. Они дебютировали, а потом уезжали в НБА. Мне такая практика нравилась.

Но если взять даже лучшие команды, которые сейчас есть в Евролиге… Условно, «Фенербахче» — я вообще не знаю ни одного турецкого баскетболиста, который был бы воспитанником «Фенербахче», дебютировал там и играл, хотя у них достаточно сильная академия.

«Барселона» — отличная академия. Но, может быть, я ошибаюсь, мне кажется, там вообще испанца два только играют в клубе. Возьмите практически любую большую команду и попробуйте найти собственного воспитанника. То есть для больших команд это нормально. Но, повторюсь, я с этим не согласен. Если у тебя есть хорошая академия, хотя бы один игрок в год должен заходить в основную команду и занимать там свое место.

Я понимаю, что сегодня игроку в 16–17, 18, даже 19 лет очень сложно вытеснить опытного человека. Особенно если на его позиции играет легионер. Это практически нереально.

Поэтому здесь очень важно доверие тренера. Он ставит тебя и дает возможность ошибаться. А ты должен ошибаться. Я не знаю, каким нужно быть игроком, чтобы выйти в молодом возрасте и сразу все делать настолько правильно, что просто загляденье. Такие игроки бывают, но это единороги, которые сразу попадают на карандаш топовым командам.

А если мы говорим о более массовом сегменте — хорошем массовом сегменте талантливых ребят, которые выходят из академий, — им, конечно, нужна помощь. Нужно доверие тренера. И нужно, чтобы сами команды одним из векторов развития ставили возможность давать шанс своим ребятам.

Например, московская МБА — одна из моих любимых команд, если не любимая, в российском чемпионате. И не потому, что у них нет легионеров. Это иногда воспринимают неправильно. Я вообще не против легионеров. Я за хороших, качественных легионеров — просто не тогда, когда их очень много. Должен быть нормальный баланс: у тебя есть сильные иностранные игроки и одновременно хороший шанс для своих ребят расти. А МБА как клуб сделал своей миссией: мы играем российскими игроками. В большинстве своем еще и собственными выпускниками. Это заслуживает восхищения.

И, конечно, для этой команды мы как Российская Федерация Баскетбола сделаем все возможное, чтобы они были успешными. Потому что мы понимаем их философию, понимаем, для чего они играют, их цели и ценности. Они абсолютно синергичны с нашими ценностями, потому что для нас важны российские игроки.

Каждый год они пытаются вводить молодую кровь в основную команду. И это очень классно. Мы видим, что они действительно шаг за шагом постоянно кого-то выпускают. У девочек это вообще регулярный процесс. У парней чуть меньше, но и там каждый год дебютируют новые ребята — новая кровь, новые лица. И это приятно видеть. То же самое касается тренеров и специалистов, которые работают в клубе.

— Вы сами говорили, что один из главных вопросов — это возраст 16–20 лет. Где сегодня чаще всего ломается карьера перспективного российского баскетболиста?

— Именно на стыке перехода из школы в университет. И проблематика здесь мне понятна. Молодой человек как раз формируется в том возрасте, когда начинает делать первые шаги в университете. И что происходит? У нас действительно очень конкурентные спортивные школы. Если сейчас провести условный чемпионат мира среди ребят 14–16 лет, мы будем в топ-5 команд мира и сможем на равных играть с сербами, испанцами, американцами. Где-то проигрывать, где-то выигрывать, но колоссального разрыва не будет.

А дальше наши ребята переходят в университет. И у нас практически ни в одном университете нет программы такого уровня, которая позволяла бы превращать игрока в баскетболиста высшего эшелона. Следующий шаг для таких талантливых ребят — только фарм-клубы профессиональных команд: ЦСКА, «Зенита», УНИКСа, «Локомотива». И уже внутри фарм-клуба потенциально пробовать попасть на самый высокий уровень.

Но сколько таких команд? Четыре. Хорошо, давайте возьмем вообще все команды Единой лиги и Суперлиги — пусть будет около 20. Все равно количество команд и, соответственно, мест ограничено.

И вот вся эта масса ребят выходит из спортивных школ в 17–18 лет. Куда им идти? Кто-то попадает в эти команды. А остальные, которым нужно еще и учиться, идут в университеты, начинают искать себя в другой профессии и продолжают играть в баскетбол уже на любительском уровне.

Кому-то приходится придумывать другие варианты. Кто-то уезжает за границу, находит место в университете или иностранном клубе. Но таких гораздо меньше. А большинство вынуждено менять профессию. Это некая данность, которую мы сейчас никак не можем исправить.

Почему мы всегда приводим в пример NCAA, студенческий спорт в Америке? Потому что игрок, который прошел школу до 16–18 лет и готов идти дальше, имеет огромный выбор университетов. У многих из них большие кампусы, великолепные залы, программы, тренеры.

Есть первый дивизион — crème de la crème, где у ведущих команд бюджеты могут быть не меньше, чем у команд НБА. «Дьюк», Северная Каролина и так далее. Дальше второй дивизион — бюджеты поменьше, но все равно великолепные программы. Потом третий дивизион — еще сотни команд с меньшими возможностями. То есть у тебя есть огромная площадка, куда ребята после общеобразовательной школы могут сделать следующий шаг. Они просто берут количеством.

Условно говоря, там из миллиона занимающихся 300 тысяч получают возможность продолжить, а у нас из миллиона — тысяча. Из нашей тысячи потом наверх доходят пять человек, а там из 300 тысяч — 200. Пропорция может быть примерно той же самой. Просто у них гораздо шире развито это среднее звено — университетский спорт.

Причем это касается не только баскетбола. Там большие программы по легкой атлетике, борьбе, фехтованию, гребле, боксу. У каждого университета огромное количество направлений в разных видах спорта. То есть у нас просто совсем другая структура. Абсолютно другая.

— Но ведь это правильно, равняться на лучшие примеры?

— Мы все время пытаемся сравнивать наш спорт со студенческим спортом Америки: «А почему у них так классно, а мы так не делаем?» Мне кажется, от этого сравнения вообще нужно уходить. Такого нет ни в одной другой стране мира. Ни у одной страны нет американской системы.

У нас сама структура страны, экономическая модель — другая. У нас нет такого телевидения, которое генерировало бы огромные доходы, нет такого количества частных денег. Поэтому и структура развития спорта у нас абсолютно другая.

У нас есть бесплатные секции для детей. В чем-то наша, например, на уровне студенческого баскетбола действительно работает совсем не так. Но в контексте детского спорта у нас есть вещи, которые гораздо лучше. И мы это очень недооцениваем.

— Да, я читал что-то подобное в интервью одного из наших хоккеистов.

— А хоккей — втройне дороже. Мой сын играл в хоккей с восьми до 16 лет, прошел эту спортивную систему в Америке. За восемь лет я потратил внушительную сумму. Ты этого даже не замечаешь. Просто каждый год: деньги, деньги, деньги. Баулы, коньки, лед, тренер, поездки — все оплачивается из кармана родителей.

— Он вам спасибо сказал?

— К нему нет вопросов. Но я вижу, например, ситуацию, когда условный ЦСКА берет к себе молодого парня с 11 лет, начинает его тренировать, дает ему экипировку, возит на турниры, оплачивает тренеров, — клуб экономит родителям колоссальное количество денег. Но мы этого, к сожалению, не видим. Нам всегда кажется, что где-то лучше, свежее, красивее. Поэтому я хочу всех немного предостеречь: у каждой системы есть свои плюсы и свои минусы. Не надо думать, что где-то трава обязательно зеленее. Что-то там действительно лучше, а что-то хуже. И зачастую гораздо дороже.

— Тренер Сергей Зозулин в нашем тексте предлагал вернуть правило, при котором на площадке одновременно должны находиться как минимум два россиянина. Что вы думаете об этой идее?

— С одной стороны, идея неплохая. И мне, конечно, хотелось бы, чтобы российские игроки получали больше игрового времени. С другой стороны, это немножко расхолаживает игроков. Когда ты выходишь на площадку и понимаешь, что человек, который объективно сильнее тебя, сидит на скамейке только из-за правила, — так себе удовольствие.

Понимаете, о чем я? Мне бы хотелось, чтобы мы сами приходили к полезным решениям, а не делали что-то только потому, что это запрещено или предписано сверху. Хотя я понимаю, что иногда, к сожалению, нужны жесткие решения. В моменте все становятся их противниками, а через два года говорят: «Слушайте, оказывается, здорово, что мы так сделали. Это дало результат». Но мы тоже не хотим быть организацией, которая приходит и говорит: «Должно быть так, так и так, потому что мы сказали». А 30 команд сидят и думают: «Почему? Нам это не нравится, никого это не устраивает».

Все-таки должен быть процесс, когда стороны слушают друг друга, а не когда кто-то принимает решение: теперь почему-то все должно быть вот так.

Я сторонник того, что такие вещи нужно обсуждать вместе. И не факт, что я, Андрей Кириленко, знаю лучше, чем команды и участники процесса, которые постоянно находятся внутри: играют, ездят, меняют игроков, тренеров. Я не участвую в этом настолько глубоко, поэтому наверняка могу чего-то не видеть. Мне бы хотелось, чтобы мы коллективно принимали решения, которые действительно идут нам на пользу.

— Понимаю, что сейчас у вас совершенно другой масштаб, вы немного над схваткой находитесь, так скажем. Но все равно вы выросли как баскетболист в Петербурге. Поэтому несколько вопросов про петербургский баскетбол. Насколько наш город сегодня можно назвать баскетбольным?

— Наверное, больше он все-таки футбольный. Футбольный «Зенит» более представительный. Как-то меньше стало хоккейных поводов в информационном поле с уходом Романа Борисовича. Хотя мне, например, Игорь Ларионов очень нравится, но он, видимо, не настолько искрометный. Еще не дошел до уровня Романа Ротенберга.

Ну а баскетбольный «Зенит», наверное, третий. Сейчас, может быть, даже вместе со СКА они плюс-минус делят второе место по вниманию. Но если говорить в большом смысле, я все-таки считаю Петербург баскетбольным городом. Да, баскетбол здесь не самый популярный вид спорта, но город достаточно баскетбольный.

— Что в петербургском баскетболе сейчас лучше, чем во времена вашей молодости?

— Стабильность, конечно. В мое время «Спартак» был, наверное, народной командой, но постоянно что-то происходило: то спонсора нет, то денег нет, эти ушли, другие пришли, что-то не получилось. Небольшой зал, любовь к команде есть, но все время чего-то не хватало. Сейчас «Зенит» все-таки очень стабильный клуб. Есть хороший постоянный игровой зал. То есть у людей есть возможность планировать свое время вокруг любимой команды.

— Вам больно от того, что «Спартак», в котором начиналась ваша карьера, исчез с большой баскетбольной карты?

— Конечно. Я с огромным удовольствием вернул бы его обратно. Вот закончу, видимо, с федерацией — может быть, это и будет мой следующий проект. Просто сейчас мне было бы не очень корректно заниматься именно «Спартаком». Потому что тогда логично в «Динамо» скажут: «А чего мы не „Динамо“ занимаемся? Почему не занимаемся вот этим?» Мы все-таки должны понемногу помогать всем и не можем концентрироваться на ком-то одном — возникнет конфликт интересов.

— Каким должен быть российский баскетбол в тот день, когда вы покинете РФБ, чтобы вы могли сказать: «Я свою работу сделал»?

— Наверное, не очень корректно мне самому делать заявления такого рода. Я уже доволен тем, что мы сделали. Оглядываюсь назад и вижу: за последние пять лет у нас появилось множество объектов инфраструктуры. Наконец-то мы начинаем видеть результаты работы десятилетней давности. Десять лет назад мы потихонечку запускали наши программы, и ребята, которые тогда играли в первенствах России, участвовали в «Минибаскете», сейчас начинают выстреливать.

В прошлом году три наших парня были на драфте, включая самый высокий выбор в нашей истории — Егора Демина, восьмой номер драфта. Он прошел через спортивную школу, играл в первенстве России. Таких примеров становится все больше. Голдин еще совсем маленьким, по-моему, в U14 или U15, играл на чемпионате Европы еще до нашего отстранения. Я помню драматическую игру с литовцами: мы вели и в итоге проиграли, чуть ли не в овертайме.

Ты видишь этих ребят, они буквально на твоих глазах росли. Егор Амосов маленьким играл в первенствах России — и бах, сейчас он уже в «Юконе». Вероника Павлюченко, которая сейчас перешла в УГМК. В прошлом году стала MVP чемпионата. Она на моих глазах выигрывала Первенство России, будучи совсем маленькой девочкой из Санкт-Петербурга.

Ола Косу в 14 лет разрывала чемпионат России, дебютировала за U16 на чемпионате Европы, победила там. Сейчас она играет в WNBA, в «Миннесоте».

Маша Вадеева, Раиса Мусина… Это вообще мой первый набор, моя первая победа после того, как я стал президентом. Девочки до 20 лет играли чемпионат мира — это было мое первое соревнование. Я был с ними в Италии, они дошли до финала, играли против американской сборной и обыграли ее. А потом они стали лидерами своих клубов: одна — в УГМК, другая в прошлом году была лидером «Ники», сейчас — московского «Динамо». Обе — лидеры сборной России.

А в контексте результатов мне уже не нужно что-то себе доказывать. Я каждый день вижу перед глазами огромное количество того, что сделано. И я очень благодарен ребятам, которые работают со мной в федерации. Каждый день появляется огромное количество проектов. За последний год я опять объехал всю страну: открываем площадки то в Ульяновске, то в Магнитогорске, Липецке, Екатеринбурге, Хабаровске, Ижевске. Каждые две недели ты где-то находишься, что-то открываешь, возникают новые проекты, идет строительство. Потому что иногда кажется: «А, давайте построим!» — бах, и через неделю все готово. Но это так не работает.

Сначала ты ездишь, договариваешься. Потом год идут согласования, проекты. Потом начинается стройка. И вот сейчас прошло десять лет — начинает появляться то, о чем мы когда-то договорились, что проработали и запустили. А первые два года мне говорили: «Ну и где? Почему ничего нового не появляется?» А как оно появится? Сначала нужно договориться, согласовать, сделать проект, чтобы он вообще ушел в стройку. Все долго строится.