«Здесь, к счастью, не Третьяковская галерея». Выставка Куинджи в Русском музее идёт против тренда, и получается красиво

«Иллюзия света» Архипа Куинджи расположилась в залах № 106 — 109 Корпуса Бенуа, и, помимо света, это иллюзия пространства. Из четырёх залов архитектор Юрий Аввакумов, который работал над «Нашим авангардом», сделал шесть. Изменились и пропорции: внутри залов, спроектированных Леонтием Бенуа, появились аккуратные, почти квадратные «комнаты», потолки стали ниже. Хорош как никогда ровный рассеянный свет, который отсылает к мастерской художника в Биржевом переулке (и напоминает о залах Третьяковской галереи). На выставке больше 150 работ, из них 134 — из собрания Русского музея. Девять вещей приехали из Третьяковки, а «Христос в Гефсиманском саду» (1901) — из Алупки (картину впервые привезли в Русский музей).

Архитектура «Иллюзии света» не оставляет сомнений: Русский музей в выставочных проектах идёт своим путём, который не так-то просто прокладывать на фоне московской гигантомании. Столичный формат будто обязывает «соответствовать» и делать выставки очень большими, в крайнем случае — просто большими. Когда пространства (и бюджеты) позволяют, масштаб даётся сам собой, но никакие бюджеты не сделают залы Корпуса Бенуа более вместительными. ГРМ, воспользовавшись тем, что у Архипа Куинджи не так много больших работ, пошёл от обратного и сделал из залов почти комнаты, предлагая иной, нежели в «блокбастерах», режим и ритм осмотра.

Встречает зрителей портрет героя кисти Ильи Репина: красивый мужчина с густыми каштановыми волосами едва заметно улыбается миндалевидными глазами. Первый зал посвящён этюдам: «комнатный» уют, проницательный взгляд самого Архипа Ивановича и вереница небольших, размером с открытку, работ, ни одна из которых не оглушает и не подавляет, создают впечатление, что с художником вы общаетесь лично. Темпераменту Куинджи это сокращение дистанции подходит как нельзя лучше: его живопись будто пахнет согретой солнцем древесной корой, свежим воздухом после дождя, сухой степью. Даже когда он пишет высокое небо или огромное облако — в них есть плотность, осязаемость.

Говорят, самое «левитановское» время — осень, «саврасовское» — весна, в таком случае время Куинджи — яркие летние закаты и сумерки над степью. Посмотрите на «Вечер в степи» (между 1876/90) — как лаконично и точно художник передаёт запах прогретого воздуха. Убедительное «физическое» измерение не мешает пейзажам Куинджи быть романтически эффектными, в итоге они смотрятся на удивление современно: закаты художник писал такими, какими их многие хотят видеть в соцсетях — будто с увеличенной насыщенностью и контрастностью.

Пейзажи Куинджи рвут душу всем, кто хоть раз бывал в Крыму и знает, что такие природные «спецэффекты» там не редкость. Архип Куинджи был из Карасу (Карасёвки) — предместья Мариуполя, где жили татары и греки, и ощущение простора и воздуха в работах художника родом именно оттуда. И как в Крыму можно найти и степь, и море, и горы, так и у Куинджи не было одной «своей» темы (в отличие от Айвазовского).

Между тем вы наверняка слышали традиционное утверждение о преемственности между Айвазовским и Куинджи, но на выставке в соседнем крыле, посвящённой морю, можно понять, насколько иллюзорен Айвазовский и как его стихия близка к абстракции. Поэтому, говоря о романтическом компоненте, не будем упускать, что романтизм Куинджи «природный», интуитивный — он не пишет фантастическую/фэнтезийную натуру. Романтическая природа зачастую пугает, как «Дуб, раздробленный молнией (Буря)» (1842) Максима Воробьёва (1787 — 1855). А природу Куинджи можно «трогать» и обонять, она не ужасает и не ослепляет; живопись напоминает, как вы гуляли по пустому пляжу в дождь, глядя на лазурное море и вдыхая тёплый влажный воздух («Прибой в дождливый день», 1890-е). Состояния с картин Куинджи — закатный свет, сумерки — длятся недолго, но это всё же не романтические молнии.

Работы на выставке распределены ассоциативно, темы каждой «комнаты» обозначены общо. Первый зал замедляет зрителя, предлагая неспешный осмотр камерных вещей практически один на один «в присутствии» мастера. Второй обозначает контекст и называется «Среди передвижников». Здесь сразу несколько крупных работ: «Чумацкий тракт в Мариуполе» (1875), «Забытая деревня» (1874), в которых доминируют нетипичные для Куинджи (но обычные для передвижников) землистые цвета, картины по мотивам поездок художника на Валаам в 1870-72 годах. Их вы смотрите почти так, как привыкли на «блокбастерах» последних лет — по несколько человек на одну картину (а иногда и стоите «в очереди»). Именно в «передвижническом» зале можно найти особенно милое жителям Северо-Запада «Ладожское озеро» (1873).

Деликатная режиссура зрительского восприятия и темпа осмотра — заслуга художника и архитектора Юрия Аввакумова.

«Куинджи работал при рассеянном свете, он „сочинял“ свои пейзажи в мастерской и показывал их именно при таком освещении — как и все художники, вспомните парижский Монмартр с его мансардами, — рассказал „Фонтанке“ Юрий Игоревич. — Поэтому и я использовал рассеянный свет, а не направленный спотовый, как сейчас модно. Если вы видели выставку Карла Брюллова в Третьяковской галерее, вы понимаете, о чём я — но здесь, слава Богу, не Третьяковская галерея, и мне позволили реализовать концептуальное решение, сделать рассеянный свет».

«Фонтанка» поинтересовалась, не смущало ли архитектора, что приходится за счёт фальш-стен, перегородок и заниженных потолков уменьшать пространство и без того небольших залов, в то время как Третьяковка открывает выставки в новом корпусе на Кадашёвской набережной, где залы похожи на самолетные ангары?

«Наоборот — мне очень хотелось сделать камерные пространства, — ответил архитектор. — Думаю, залы Корпуса Бенуа изначально проектировали под другую живопись, а главное — они для Куинджи велики. Поэтому большие залы в этом крыле я разбил надвое, и у меня получились „комнаты“ 8 на 8 и 8 на 6,4 метра (таким образом в четырёх залах стало шесть „комнат“ — Прим. ред.). Получились более компактные пропорции, а главное — уменьшилась высота, что позволило сделать световые фонари».

«Альтернативный» подход к выставке удался, и живопись Архипа Куинджи за него благодарна — смотрится прекрасно. Но нельзя не заметить, что в залах душно; после выступления на пресс-показе директор ГРМ Алла Манилова жаловалась на духоту и просила принести вентиляторы, что и было сделано. По словам смотрителей, помогает не сильно, но хоть что-то. Вспомнив жалобы зрителей на тесноту и духоту на выставке Виктора Васнецова, «Фонтанка» поинтересовалась у директора, будет ли музей ограничивать количество билетов в продаже в связи с камерностью «Иллюзии света».

«Как правило, на каждый сеанс (а сеанс — это получасовой интервал) мы продаём 150 билетов, но на выставке Виктора Васнецова получалось так, что за один сеанс приходили и 250, и 300 человек, — объяснила Алла Юрьевна. — На выставку Куинджи мы приняли решение продавать по 100 билетов на сеанс, сократив норматив на треть. 70% билетов реализуем онлайн, 30% — в кассах. И будем постоянно мониторить ситуацию, следить, в какое время приходит больше людей. Всем понятно, что здесь не получится, как на выставке Карла Брюллова, запускать экскурсионную группу каждые 15 минут. Более того, в группах будет 10, максимум 15 человек. Конечно, мы теряем доход, теряем посещаемость — я пока даже думать об этом не хочу — но это необходимые меры».

Алла Юрьевна также подчеркнула, что в Русском музее из петербургской деликатности не объявляют по громкой связи, как в музеях Москвы, что сеанс такой-то окончен, и пора уступить место новым зрителям. Смотрительница в одном из залов по этому случаю вспомнила посетителя, который два часа гулял по выставке, посвящённой морю. А «Фонтанка» видела на выставке двух дам — с эффектным веером и с вентиляторами, встроенными в конструкцию, похожую на наушники — посетительница поделилась, что гаджет эффективный и на маркетплейсах стоит недорого.

В зале, озаглавленном «От тьмы к свету», вы найдёте картину «Христос в Гефсиманском саду» (1901) из Воронцовского дворца-музея в Алупке (как утверждают в ГРМ, раньше полотно не покидало Крым). Евангельский сюжет в исполнении Архипа Куинджи неожиданно перекликается с работами его современника Николая Ге, который тоже много внимания уделял работе со светом и контрастами. А ещё «Христос в Гефсиманском саду» подсвечивает (в данном случае — буквально, цветовым пятном) сценически потенциал живописи Архипа Куинджи: кажется, эта картина — удачно схваченный момент оперной постановки.

В следующих залах вас ждут тлеющие закаты, горы в дымке и розовом цвете, «фирменный» свет из-под туч. Куинджи моделировал свет цветом, отсюда «материальность» его пейзажей, и поэтому от них сложно оторваться, пока ваше сердце разлетается на тысячи брызг, как пена черноморской волны. Наконец, финальный зал посвящён «Лунной ночи на Днепре» (1880). На картину направлен реставрационный свет, будто та «выступает» на сцене, а напротив — единственная на выставке банкетка, с которой зрители созерцают и фотографируют. На потолке — проекция звёздного неба.

«Небо в зале с „Лунной ночью на Днепре“ — это точная реконструкция неба, которое стояло над первой мастерской Куинджи на Васильевском острове 14 марта 1880 года, когда её посетил великий князь Константин Константинович», — рассказывает Юрий Аввакумов.

Великий князь купил картину за огромные по тем временам деньги — пять тысяч рублей и после выставки в Обществе поощрения художников взял её с собой в путешествие на фрегате «Герцог Эдинбургский», которое не пошло ей на пользу — из-за морского воздуха и жёсткого света краски стали не такими яркими. Но миф уже сложился — вокруг Архипа Куинджи их вообще всегда было много, вспомним хоть историю о том, как Дмитрий Менделеев, с которым Куинджи дружил, якобы создал для него «лунные» краски с фосфором.

Будем честны — пейзажистам в отечественной традиции приходилось непросто. С академической точки зрения они были «ненастоящими» художниками, потому что не писали больших исторических полотен, а для артистического сообщества, в котором кипела гражданская активность, пейзаж был преступным эскапизмом, то есть отказом от «жанра». При этом пейзаж «состарился» лучше многих «жанров» — во дни сомнений и тягостных раздумий поддержкой и опорой зрительской душе служит лиричный Исаак Левитан и пахнущий талым снегом Алексей Саврасов, а когда зритель ищет фон для селфи — он скорее выберет Ивана Айвазовского, чем Николая Ярошенко.

Архип Куинджи в нашем каноне слегка экзотичен — всё-таки русская школа чаще лирично-меланхолична, чем чувственна. Тем приятнее «пообщаться» с мастером так, как предлагает Русский музей — почти по-домашнему.

Анастасия Семенович, специально для «Фонтанки.ру»