Книги-биографии: 7 ярких текстов о реальных людях — от монахинь Средневековья до Энтони Хопкинса

Издательство Ивана Лимбаха, 16+

«…Видел самое страшное — как люди научились забывать», — писал Шварц в дневнике военных лет как бы не от себя, а от имени персонажа, в кавычках.

«Навыков профессиональных нет. Я начинаю новую вещь писать, как первую, со страхом», — комментировал позже свои попытки сочинить автобиографию.

Наталья Громова с дотошностью прирожденного архивиста располагает бесконечные вырезки и цитаты — прямую речь самого Шварца, отрывки из его пьес, маленькие вставки с критикой. Это многоголосье затягивает как водоворот. Если бы эта книга была фильмом, в ней было бы три или четыре вида субтитров поверх кадров из хроники, смонтированных встык, ускоренных в два раза, в какие-то моменты вдруг пускающихся задом наперед. Впечатление между тем ошеломляюще цельное, потому что весь монтаж и все параллельные потоки «наматываются» на стальную ось — мысль, что Шварц и как человек, и как художник постоянно балансировал между страхом и смехом.

Внимательно вглядевшись в воспоминания современников о Шварце, Громова замечает одну парадоксальную вещь: очень многие говорили, что, мол, Евгений Львович был человек уклончивый, постоянно отшучивался, вообще держал юмор как щит от мира. А когда начали его вспоминать, глядя на его жизнь как на законченную историю, вдруг оказалось, что он, при всей своей уклончивости, ни от кого не отрекся, ни на кого не донес и при этом еще написал тексты, где сказано очень много неудобных для его эпохи вещей, которые никто, кроме него, как-то не решился или не успел проговорить вслух.

Возможно, его секрет в том, что ирония и меткость его образов строятся не на прописных истинах или чеканных лозунгах, а на органическом неприятии беззакония. Никогда не критика конкретного режима или ситуации, но всегда — аллергия на любую подлость.

МИФ, 16+

«Они носили пояса верности, страдали от права первой ночи, выходили замуж в двенадцать, умирали при родах в тридцать и иногда вдохновляли трубадуров; мы о них ничего не знаем, потому что им было ничего нельзя, а самых красивых и умных из них, например Жанну Д'Арк, сжигали на кострах», — примерно такой набор стереотипов о средневековых женщинах, не задумываясь, выдаст читатель, который прицельно не интересовался Средневековьем.

Тот, кто чуть глубже в теме, наверняка вспомнит хотя бы Алиенору Аквитанскую, Кристину Пизанскую и Хильдегарду Бингенскую. Ну или Бланку Кастильскую и Анну Комнину.

И Паламарчук, историк и популяризатор науки, в своей новой книге умудряется выдать кое-что новое и тем, кто что-то слышал только про Жанну и «Молот ведьм», и тем, кто без запинки называет с десяток более редких имен. При этом стиль изложения остается очень простым, так что эту книгу, несмотря на возрастное ограничение 16+, можно дать и шестиклассникам как хорошее дополнение к учебнику зарубежной истории.

В этой книге несколько разделов, каждый объясняет, как был устроен тот или иной общественный процесс, как была обставлена обычная повседневная жизнь, и иллюстрирует каждый случай тщательно проверенными реальными биографиями. Никаких домыслов, только факты. Кто управлял землями, пока герцоги отправлялись в крестовые походы? Кто собирал деньги на выкуп и призывал вассалов к верности, если рыцарь попадал в плен? Кто однажды помирил короля и Папу римского? Женщины, вклад которых в историю Европы оказалось невозможно игнорировать. После этой книги их имена хорошо запоминаются.

Перевод Екатерины Иванкевич, Zerde Publishing, 16+

Ганнибал Лектер у Хопкинса получился невероятно жуткий, и уже поэтому книгу «Мы справились, парень» стоит прочесть: интересно же, как он это сделал, «из чего» вырастают такие актеры.

Легенде исполнилось восемьдесят шесть, но он написал этот текст не потому, что ставит точку в карьере или подводит итоги, а как будто бы не совсем для читателей. Или в первую очередь не для них. Сначала — для того мальчишки, которого родители считали глупеньким, а одноклассники (да и учителя тоже) дразнили.

Он состоявшийся актер, не устающий даже сейчас пробовать что-то абсолютно для себя новое, — не поет себе хвалы и не сводит старые счеты, просто признает, что жизнь кое-где была к нему несправедлива, да и он сам никогда не был идеален, но всё-таки кое-что сделал, и теперь наконец с полным правом может сказать себе — детсадовцу, уронившему дефицитную конфету в песок: «Мы справились, парень».

Из этой книги следует, что хорошим актером его сделало несчастье. Броня против школьной травли, а за ней — абсолютная наблюдательность, чтобы успеть вовремя понять, с какой стороны «прилетит», — и вот он, международный успех. Не просто выжить, а сохраниться и обратить инструменты выживания в подспорье для профессионального роста, удается очень немногим. Ему удалось, и правила игры изменились: он стал звездой, но это не повод переставать двигаться вперед. Что ж, судя по всему, этот герой никогда не остановится.

Перевод З. Бороздиновой под научной редакцией О. Федяниной, Individuum, 18+

Великий драматург, заново определивший, каким должен быть театр в ХХ веке, Брехт, как и многие другие талантливые немцы, с самого начала стоял гитлеровской власти поперек горла. В эту книгу вошли дневники, или, как их назвали соратники Брехта, подготовившие его наследие к печати, «рабочие журналы», которые Брехт вел с 1932 по 1958 год вдали от Германии.

На русском языке эти тексты выходят впервые. Зная, что буквально каждый шаг Брехта уже задокументирован и известен, в том числе в России, издатели решили не перегружать этот текст сносками и сохранить орфографию и пунктуацию Брехта, который вел свои рабочие тетради на бегу и на весу, игнорируя прописные буквы и деление на абзацы.

Здесь он ругает Станиславского и Томаса Манна, походя комментирует и свои скитания по Европе, и визит в Москву, и отношение к нашумевшим постановкам и текстам, многие из которых мы вообще впервые видим, и только в этой книге, настолько они оказались забыты.

Сейчас есть множество способов получить информацию о великих людях — прокомментированную в три слоя, с гиперссылкой на каждое имя и каждую крохотную цитату. Тем сильнее впечатление, когда оказываешься один на один с неотредактированной кухней гения, где в одном абзаце он яростно набрасывается на Михаила Шолохова и Томаса Манна разом, не стесняясь называть их глупыми, а в другом с таким же жаром говорит, как его достал некий романист или драматург, от которого сейчас в живой памяти потомков даже тени не осталось.

И совсем уж ошеломляет этот текст, если параллельно с ним открыть, допустим, новую книгу Флориана Иллиеса о Маннах, где он дает понятную шкалу времени: пока Брехт гостит-таки у «глупых» Маннов в Санари, где-то в одном костре горят, несмотря на разногласия авторов, и «Трехгрошовая опера», и «Будденброки», и тексты Ремарка.

Перевод Михаила Рудницкого, Ad Marginem, 18+

Томас Манн, нобелевский лауреат, один из самых влиятельных немецких писателей ХХ века, в феврале 1933 года, через пару недель после прихода Гитлера к власти, не собирался никуда эмигрировать. Они с женой и младшей дочерью отправились в Швейцарию на отдых, а через месяц должны были вернуться. Поначалу Манн вообще не допускал, что в Германии ему, признанному гению и украшению культуры, может хоть что-то угрожать. Однако старшие дети убедили его не возвращаться, и дочь Эрика привезла черновик «Иосифа и его братьев».

Иллиес, искусствовед, привык обращать внимание на мелкие детали, бытовые подробности. Ему всегда «как» интереснее «что». Как уезжал писатель Генрих Манн, только что смещенный с поста президента отделения литературы Прусской академии искусств? Украдкой, спешно, в страхе ареста. Как отправлялся на отдых его брат Томас? Как обычно, не спеша, на машине с семейным шофером — до вокзала, потом — в тот самый отель, уже увековеченный в «Волшебной горе».

Их привычки, их любимые собачки и заслушанные пластинки, глава из Толстого вечером как способ заглушить тревогу, намеки и иносказания в письмах, которые просматривала полиция, и по телефону, который прослушивался, — всё это собрано очень тщательно, и текст превращается в шумный дом, где постоянно кто-то гостит, спорят старшие с младшими, бабушка подшучивает над внуками, дети соперничают за внимание отца, а читатель сидит где-нибудь в углу гостиной и то любуется всей этой суматохой, то осознает внезапно, что эта многочисленная шумная нелепая родня уже достала. Будь хоть они все тут трижды великими литераторами, что они при этом такие бестолковые! Но поздно уже, от окрепшей связи, от сопереживания никуда не деться.

Переводчик Михаил Королев, Альпина Паблишер, 18+

Эта книга как бы дважды, в двух измерениях биографическая. С одной стороны, Пенья собрал великое множество коротких ярких историй из жизни писателей из разных стран и эпох. С другой стороны, текст строится на очень личном опыте самого писателя: он задумал эту книгу, похоронив отца. Истории о писателях нанизываются на хронику личной потери, размышляя об отце, Пенья признает, что, во-первых, именно отец подарил ему вкус и страсть к рассказыванию историй, а во-вторых, именно горечь утраты запустила в нем масштабную переоценку самого понятия «писательство».

Что значит быть писателем, в каких отношениях писатель с правдой и ложью, какого рода чувствительность писателю необходима, чем за нее приходится платить. Этот подход оказывается хорошим противоядием от желания изложить о великих писателях какие-нибудь «жареные факты». Всё, что Пенья говорит о страстях и слабостях великих, он сопоставляет с собственными переживаниями, далеко не всегда благородными и высокими, зато непосредственными.

Он кладет свою жизнь, как спичечный коробок в углу фотографии, для масштаба, как точку приложения сочувствия. Я потерял родных — и они теряли. Мне было грустно — и им было. Я не ценил себя — они тоже. Я страдаю апофенией — а вот у Джойса еще и феноменальная память была, ему тяжелее пришлось.

Перевод Дмитрия Иванова, Individuum, 18+

Луиза Брайант была женой Джона Рида. Джон Рид написал «Десять дней, которые потрясли мир» и вообще был популяризатором молодого СССР в Америке. Брайант тоже была журналисткой, но еще — женщиной из первого поколения тех, кто получил университетское образование и такую «чисто мужскую» работу, как, например, работа военного корреспондента.

«Полгода в красной России» — это книга, которая получилась из серии статей, интервью и репортажей, которые заложили фундамент известности Брайант как журналистки. Позже она сумеет поговорить с Муссолини, Ататюрком и многими другими вершителями судеб Европы.

А вот в революционную Россию она приехала девушкой, которой был интересен прежде всего взгляд снизу, из самой гущи событий, из водоворота толпы на площади, из очереди за хлебом. А еще — голоса женщин, революционерок и не только, женщин нового типа, с новыми возможностями и правами. Она говорила и со старыми революционерами вроде Елизаветы Брешко-Брешковской, и со случайными встречными на улицах Петрограда, в очередях, в траурных шествиях, после перестрелок.

Она была в России дважды: впервые — во время Октябрьской революции, а потом в 2025–2026 годах, стала крупным экспертом по советскому вопросу в Америке. Самое интересное, что русский она учила на ходу, в самой гуще событий, общаясь жестами и заучивая на лету, со слуха самые необходимые фразы. Интервью поначалу брала на английском, французском или немецком, но главное — смотрела широко открытыми глазами, везде проникала и ввязывалась в неприятности.

Язык ее книги, приемы ее репортажа удивительно современные, и вообще «Полгода в красной России» — памятник увлеченности своим делом и очень непосредственному и цепкому взгляду на события. Она хотела разобраться во всём сама и свидетельствовать масштабные перемены непосредственно, не опираясь ни на чьи указания, своим голосом.