Сергей Шаргунов: «Мне важно было избежать елея и не измазать все дегтем»

Роман Сергея Шаргунова «Попович» попал в короткий список «Большой книги». Автор, рассказывая о взрослении и духовных поисках сына священника, ведет читателя в закрытый мир, о котором знает не понаслышке: отец Шаргунова — настоятель московского храма святителя Николая в Пыжах. Критики приняли «Поповича» благосклонно как долгожданный «большой русский роман», однако книга значима и разговором о социальных проблемах околоцерковного мира, показанных без прикрас.

«Фонтанка» расспросила автора о советском детстве без пионерского галстука, обожании батюшек и о том, каково это — быть поповичем.

— Сергей, на презентации в Петербурге вы сказали: «Писателю непросто сказать новое слово». Как считаете, что новое удалось сказать в этой книге?

— Я писал «Поповича» восемь лет. Мне кажется, такого романа, как «Попович», до сих пор не было. Священники-герои были, а вот поповичи — нет.

— Люди часто боятся читать о том, чего не знают, от чего далеки. Я открывала книгу не без опаски елея. Как считаете, «Поповича» поймут люди, далекие от православия?

— Да-да, мне кажется, что именно они — адресаты моей книги. Думаю, в светской среде больше обсуждают этот роман. Поэтому я называю его христианским: в книге есть элемент проповеди. Все же самые серьезные азы христианства состоят в прощении и милосердии. Поэтому через сложность героев, их слабость, потерянность и через чувство прощения люди могут приближаться к христианскому откровению. Не совершенные отец Андрей, «отец Авель» и отец Демьян — весьма симпатичные мне герои со своей болью и своим страданием. Они вызывают сострадание. Когда меня спрашивают: «Лука — это вы?» — я отвечаю: «Да, конечно». Но я и все эти три батюшки, потому что каждому персонажу я подарил что-то свое. И бабушка Луки — тоже я.

— Бабушка — «неправильная верующая» со множеством слабостей и большим сердцем. Не менее яркий персонаж — хабалка-самогонщица Галя, которая сыграет важную роль в жизни взрослеющего поповича… В романе вообще нет идеальных героев, включая попов. Вас критиковали за то, что вы показали не глянцевых священников?

— На моих героев-священников можно взглянуть по-разному. Они грешные, не совершенные — да. Отец Андрей, папа Луки — это лик неофитства. Он очень ревнив в своем отношении к Церкви. Ему хочется железной рукой привести своих чад к счастью, прямиком в Царствие Небесное. При этом он по-своему тонкий, сложный, прошедший через мистический опыт, его перевернувший. Он человек любящий и меняющийся, несмотря на то оскорбление, которое ему нанес сын.

Другой священник, отец Авель, — странник. В нем есть что-то распутинское. Он полуюродивый, при этом аферист, жулик. Я таких людей немало видел среди тех, кто ходит по храмам. Когда я стал описывать такого героя, встретил подобного на одном из приходов и надоумил настоятеля проверить у него паспорт. После этого лже-монаха ветром сдуло.

И наконец, отец Демьян — трогательный, праздничный, в чем-то языческий, но с детской верой, ориентированной на чудеса. Отцу Демьяну я сочувствую. Его бросила матушка, он встретил другую женщину… Мы не знаем, отношения с Христиной — постоянная история или случайный эпизод. Да и что случилось на самом деле, не известно. Тема второбрачия священников остается острой и актуальной (по канону иерей обязан жениться до принятия священного сана и не имеет права на повторный брак. — Прим. ред.). Это большая проблема: часто торопятся жениться, отношения распадаются, многие уходят из Церкви.

— Патриархальная семья Артоболевских живет в окружении обожательниц батюшки — прихожанок с подвижной психикой. Вам приходилось наблюдать подобные истории в семье?

— Да, конечно: и в своей семье, и в окружающих семьях. Зачастую у прихожанок встречается платоническая влюбленность в настоятеля. Есть и женское одиночество, соперничество за внимание батюшки между прихожанками: они могут поститься, соблюдать все правила, но друг друга есть поедом. Это вечная драма. Я наблюдал среди прихожанок и жертвенность, и восторженность, и психологическую расторможенность. Мне — сыну священника — доставалось от тех, кого я в сердцах называл «мачехами». Эти женщины, окружавшие отца, могли делать много хорошего для меня, но одновременно грешить доносиками: «Сережа сомневается в словах Спасителя» или «произнес кощунство». И это не всегда здорово.

— Это совсем не здорово. И не понятно, как к этим обожательницам батюшки относиться семье священника…

— Я многое смягчал в романе. Вы сказали про елей. Мне важно было и его избежать, и не измазать все дегтем. Старался показать светлые стороны жизни церковных людей (доброту, взаимовыручку, жертвенность, оригинальность) правдиво и не сусально. Например, отец Андрей готов отдать последние деньги, когда просят. И это та закваска, когда ты должен стремиться к правде, а не к выгоде, то, что мне дала семья. И это ценно, несмотря на все сложности и психотравмы, которые есть в любой семье. Вспоминаю детство: все вокруг атеисты, и вдруг возникает мода на религию — и все смотрят на твоего папу как волшебника или кого-то типа Кашпировского, которым в те годы увлекались.

— Ну после выхода романа про духовные поиски поповича резонно ожидать, что вокруг вас возникнут тьмы почитательниц, как вокруг отца Андрея…

— Они возникают не только из-за романа, но из-за помощи людям, журнала «Юность». К этому надо трезво относиться, и я благодарен тому опыту, который получал сызмальства. Пасторская рассудительность никогда не повредит русскому писателю — избегать высокомерия и говорить через написанное так, чтобы люди призадумывались о себе и становились добрее, глубже, сложнее.

— Давайте поговорим про вашу семью. Вы росли и взрослели в 1980-е. Как в школе относились к тому, что вы сын священника, вы это скрывали?

— Бывало, скрывал. Я попал в ситуацию, когда, с одной стороны, ты не должен признаваться в вере, а с другой — не имеешь права отрекаться и скрывать. В школе мне нельзя было «проповедовать», например, крестик зашивался в маечку, которую носил на физкультуре. Но я не смел и отрекаться, если одноклассник говорил, что видел меня выходившим из церкви. Когда отпирался, дома мне устраивали разнос. В школе девочка могла отказать в дружбе, потому что я «сын попа». Издевки, насмешки тоже были.

— После окончания школы Лука оказывается на распутье, решая, кем быть и каким быть. На него давит семья, он бунтует. А у вас были распутье и бунт?

— Конечно. В 18 лет я решил уйти из дома. Поселился в общаге МГУ.

Кто-то из детей священников признался, что прочитал в моем романе о том, что всегда болело. Многие говорят, что узнают себя. На книжной ярмарке ко мне подошел один попович и стал говорить про свои устремления — довольно радикальные. Я ответил: «Ты зеркалишь своего папу в обратную сторону». Он согласился. И у меня что-то могло происходить от противного.

Подошла и поповна, сказала, среда ее ломала. Я почувствовал себя психологом-коучем и ей сказал, что ее семья не недостаток, а преимущество. Примерно те же слова я услышал от своего приятеля, когда мне было лет восемнадцать. Он сказал: «Мне кажется, ты немного стесняешься того, что ты сын священника. А это, наоборот, твой плюс». Церковный опыт дает и многое как писателю — другой спектр красок, лексику.

— Раз речь пошла о поповичах, остановимся на названии романа. Слово «попович» вызывает ассоциации с народниками и публицистами-разночинцами 1850-1860-х, изменившими русло русской литературы. Историк Лори Манчестер в книге «Поповичи в миру» пишет: большинство «поповичей» были погружены в мировосприятие духовного сословия, не порывая с семьями, став разночинцами. Соответственно, на литературном поприще поповичи-писатели начали «проповедовать». Не случайно роман «Что делать?» называли новым Евангелием. А как вы видите свое место в жизни, будучи поповичем-литератором?

— Я называл себя «народником», имея в виду сочувствие маленькому человеку, тем, до кого мало кому есть дело. Это традиционно для отечественного литератора. Мой путь срединный. И Николай Чернышевский, сын известного саратовского священника, и Варлам Шаламов — люди, что называется, левые. Они были антиклерикально настроены, но оставались «проповедниками». Интересно, что мой роман «Попович» появился после прочтения названной вами Лори Манчестер. «Поповичи в миру» — прекрасная книга. Я хотел написать подробное эссе или книгу, но написал рассказ «Поповичи», потом роман — «Попович».

— А вы не собирались стать священником?

— Если только в раннем детстве. Отец пришел к вере в советское время, подпольно выпускал богослужебные книги, что было опасно. Он рисковал. При этом он мне прививал особое отношение к священству. Это высочайшая ответственность и серьезнейший личный выбор. В отличие от отца Андрея, который хотел, чтобы Лука пошел по его стопам, мой папа никогда не подталкивал идти в семинарию. Я прислуживал в алтаре — и все. Далее свободный выбор.

— В Петербурге на Книжном салоне вы сказали, что читательское стремление воспринимать писателя как пророка — «это национальное явление». Но тут велик соблазн писателю выступать с позиции некоего духовного иерарха и захлебнуться в гордыне, нет?

— Соблазн колоссальный. Любая идеология ведет к закабалению. Верю, что настоящие художники, каких бы взглядов они ни придерживались, благодаря своему творческому дару перерастают любую концепцию. Николай Гумилев говорил Анне Ахматовой: «Когда я начну пасти народы — придуши меня». Зачастую литераторы излишне радикальны, нарциссичны, ими движет желание эпатажа и внимания.

Философ Федор Степун говорил, что одна из вечных тем русской литературы — устройство русской жизни. От этого никуда не денешься, и хорошо, когда это сводится к защите людей. Но есть мистическое измерение: пишешь книгу и с ужасом понимаешь, что написанное начинает рифмоваться с твоей жизнью, как будто что-то накликал. Но это не поучения, а пророчества, которые возникают помимо твоей воли.

Беседовала Мария Башмакова, специально для «Фонтанки.ру»