«Штучный товар»: Эрмитаж открыл выставку шедевров романовской иконописи

В Арапском зале Главного музейного комплекса Эрмитажа до 11 октября можно увидеть девять старообрядческих икон, которые происходят из Романова-Борисоглебска (современный Тутаев). Это высококлассная и рафинированная поздняя иконопись — вещи, исполненные не на поток, а по индивидуальным заказам. Таких икон сохранилось немного, поэтому девять экспонатов — можно сказать, внушительное представительство.

Как это часто бывает, уникальные памятники появились в регионе со сложной историей. Когда-то между Рыбинском и Ярославлем было два города на разных берегах Волги: Романов на левом (восточном) и Борисоглебск на правом (западном). Борисоглебск считается более древним — его основание связывают с периодом после нашествия хана Батыя на ярославские земли в 1238 году. Романов появился позднее, но уже с XIV столетия стал важным региональным центром. Во времена Ивана Грозного, после завоевания Казанского и Астраханского ханств, Романов отдали знатным выходцам из татар и ногайцев. Именно из этих мест произошёл род Юсуповых. И вплоть до времён Елизаветы Петровны в Романове-Борисоглебске строили мечети, и христианство сосуществовало с исламом.

Однако главный сюжет, связанный с появлением икон «романовских писем», — всё же раскол в русской православной церкви и обществе из-за реформ патриарха Никона.

«В Романове жил священник Лазарь Романовский, — рассказывает куратор проекта, старший научный сотрудник Отдела истории русской культуры Эрмитажа, хранитель коллекции поздней русской иконописи Анна Иванникова. — Известно, что в 1630-е он играл важную роль при московском дворе и при патриархе, был одним из сподвижников протопопа Аввакума и категорически не принял реформы Никона. Вместе с протопопом Аввакумом его сослали в Пустозерск и сожгли. Естественно, среди старообрядцев его крайне почитали. И факт происхождения из этих мест способствовал тому, что в Романове-Борисоглебске у него было много последователей».

Лазарь Романовский был сильным пропагандистом — не случайно, пока он жил в Пустозерске, ему дважды «усекали язык». Что, конечно, не мешало ему писать. Последователи на малой родине восприняли и отторжение никонианства, и агитацию за «огненные смерти».

«В Ярославском уезде в целом и в Романове в частности в конце XVII века люди совершали огромное количество самосожжений — настолько город взбунтовался против реформ патриарха Никона, — продолжает Анна Иванникова. — Один из очевидцев писал, что все были готовы с малыми детьми идти в огонь или в воду. Буквально все не пошли, но раскол в этих местах был очень серьёзный».

Причём в этих строптивых местах жили разные старообрядцы: на Борисоглебской стороне — поповцы, на Романовской — более радикальные беспоповцы. У поповцев в Горбуновской моленной хранилась икона, которая и сегодня находится в Воскресенском соборе Тутаева, это почитаемый образ так называемого Спаса Романовского.

«Икону больше трёх метров в высоту по легенде ещё в XV веке написал святой преподобный Дионисий Глушицкий, — продолжает куратор. — Её невероятным образом почитают, даже в советское время с ней совершали крёстные ходы. Существует предание, что для того, чтобы молитва была действенной, под иконой нужно проползти, поэтому под ней сделан специальный лаз. Таким образом, изначально это была старообрядческая икона, а в соборе, относящемся к официальной церкви, она оказалась позднее».

Обращаясь к иконам, которые составляют ядро выставки, Анна Иванникова подчёркивает преемственность старообрядческих памятников с поздней древнерусской традицией: «Романовские иконописцы выросли на богатейшем наследии костромского и ярославского иконописания XVII века. У них в городе сохранились два роскошных комплекса монументальной живописи: Крестовоздвиженский собор расписывал сам Гурий Никитин, во фресках Воскресенского собора также видят его след. В любом случае это были артели костромичей и ярославцев, которые работали в последней четверти-конце XVII века. Декоративность ярославского и костромского искусства романовские иконописцы совместили с популярными с конца XVIII века так называемыми „строгановскими письмами“».

К этому времени Екатерина II дала старообрядцам послабления, они стали активно селиться в Поволжье, поднималось купечество, начали развиваться иконописные центры. Уникальность Борисоглебска-Романова (который в исторической перспективе всё же считают единым культурным целым, хотя там до сих пор нет моста через Волгу) на общем фоне в том, что иконописцы работали для частных заказчиков, как правило, из купцов.

Куратор подчёркивает особый, буквально эстетский подход иконописцев к формам и усложнённость сюжетов. Документально проследить происхождение и авторство икон, как правило, невозможно, поэтому атрибутируют «романовские письма» именно стилистически. Мастера любили сочетания утончённых оттенков: вишнёво-коричневого и кораллово-розового, изумрудного и травянисто-зелёного, фиолетово-вишнёвого. Что касается формы, то в ней можно усмотреть преломление приёмов барокко и маньеризма: на иконах можно увидеть будто вспарушенные одежды, изогнутые линии, изящные изломы. Например, выверенная, передающая скорбь линия бровей «Богоматери Казанской (Ярославской) со священномучеником Дионисием Ареопагитом» (1820-1830-е) и морщинки на лбу. Сюжеты же отражают старообрядческую традицию.

«Официальная церковь в синодальный период пошла по пути упрощения, и это понятно — было необходимо сделать образы доступными, — рассказывает Анна Иванникова. — Скажем, „Богоматерь Неопалимая Купина“ — это сложный образ, вы его в официальной церкви в XVIII веке редко встретите. Более того, указы Синода такие иконографии запрещали именно из-за сложности и отсутствия одного источника. Эта иконография сформировалась в эпоху Ивана Грозного, когда в целом появилось много символико-аллегорически и богословски-сложных иконографических схем, которые в начале XVIII века запретили».

Под запрет попал тот извод образа «Богоматери Неопалимой Купины», пример которого есть на выставке (конец XVIII — начало XIX века, приписывают Фёдору Михееву Архиповскому (1746 — ок. 1805)). Фигуру Богоматери сопровождают ангелы (символы четырёх евангелистов) и духи стихий, которые напоминают западноевропейские аллегории. Это та самая сложная иконография, которая появилась в XVI веке: чтобы понимать такой образ, нужно было многое знать. Синод решил не вводить верующих в искушение, не вынуждать додумывать и иконографии упростить.

Привлекает внимание тонкостью письма и «Богоявление, с евангельскими сценами об искушении Спасителя и Собором Иоанна Предтечи» (приписывают Максиму Фёдоровичу Архиповскому (1784 — 1845), первая четверть XIX века).

«Здесь вы видите развёрнутую сцену Богоявления: помимо основного сюжета Крещения Господа изображён Собор Иоанна Предтечи и сцены искушения Христа, — показывает куратор. — Дьявол предлагает Христу явить свою силу и обратить камни в хлеб, затем предлагает все царства мира за поклонение ему, наконец, третья сцена происходит на стенах Иерусалимского храма: дьявол предлагает доказать, что Иисус — сын Бога, и если он бросится со стены, то ангелы подхватят его, и он не умрёт. Это не единственный известный пример такой иконографии, но в Новое время она существовала преимущественно в старообрядческой среде».

Небольшая, но насыщенная выставка в Арапском зале тематически продолжает проект 2023-24 годов, который был посвящён староверам Поморья. У Романова-Борисоглебска в XVIII веке были тесные связи с Выгом, шёл активный духовный обмен. Выходец из Романова Фёдор Бабушкин в 1830 году даже стал киновиархом (начальником. — Прим. ред.) Выговского общежительства.

Многие образцы поздней русской иконописи до реставрации не были известны даже специалистам, не говоря об обычных музейных посетителях. Теперь детально рассмотреть дивные цвета «эстетских икон» и тонкое письмо можно, просто приобретя билет в Главный музейный комплекс Эрмитажа.

Анастасия Семенович, специально для «Фонтанки.ру»