«Прошлое является нам как призрак в расколотом зеркале». Леонид Юзефович о новой книге

В августе в Редакции Елены Шубиной (АСТ) выходит новый роман Леонида Юзефовича «Таитянка из Кронштадта». В новом произведении лауреат «Большой книги» и «Национального бестселлера» рассказывает историю певицы и танцовщицы Серебряного века Бэлы Казарозы. Личная история этой женщины становится сквозной нитью масштабного полотна о судьбах петербургской богемы.

Режиссер Всеволод Мейерхольд борется с буржуазным искусством, Борис Пронин открывает кабаре «Бродячая собака», а жена Александра Блока Любовь Менделеева, влюбленная в себя и театр, отбивает роль у менее удачливой соперницы. Все живы, влюблены, пишут стихи, порой веселы и счастливы… А еще новая книга — это разговор о старом Петербурге, жизнь которого с началом Первой мировой канула в безвозвратное прошлое. Так драма отдельно взятого человека, забытого сегодня, становится неотделимой от трагедии большой истории.

— Леонид Абрамович, почему вы решили написать о Бэле Казарозе? И о ней ли на самом деле эта книга?

— И о ней, и о том круге петербургской богемы, частью которого она была. Казароза — популярная в 1910-х эстрадная певичка и танцовщица, но ее талант — отнюдь не выдающийся. То, что она моя родственница, родная сестра деда по маме, тоже не главная причина моего к ней интереса. Главное — что ее судьба типична для людей искусства накануне и во время великих социальных потрясений. Иногда эпоха ярче высвечивается через жизнь человека, включенного в ее драму как статист, а не как актер первого плана. В исторических романах это обычный прием — показать события через вымышленного героя, связанного с подлинными участниками событий. Я пошел по тому же пути, но вместо сочиненного персонажа взял реально существовавшего. А то, что этот человек — женщина, артистка без политических убеждений, ищущая лишь признания и любви, естественно для рассказа о художественной жизни России в предреволюционные и послереволюционные годы.

— Вы пишете: «Когда-то я дал ее сценическое имя героине моего романа „Казароза“, породив тем самым фантомного двойника реальной эстрадной артистки 1910-х, о чем теперь сожалею». Почему сожалеете?

— Реальная Казароза — прототип моей героини, но через роман и, особенно, через снятый по нему фильм у читателей и зрителей сложился определенный образ этой женщины. Он весьма далек от нее настоящей. Боюсь, тем, кто читал роман или видел Оксану Фандеру в роли Казарозы, трудно будет преодолеть инерцию такого ее восприятия.

— Ваша героиня родилась в 1889 году, умерла в 1929-м, застав вихри Серебряного века и ужас Первой мировой. Каким вам сегодня видится Серебряный век с его балаганами и арлекинами накануне глобальной катастрофы? Что в этой эпохе привлекает, что раздражает?

— Для начала неплохо бы решить, что конкретно имеется в виду под этим истертым и размытым по смыслу словосочетанием — Серебряный век. Оно предполагает нечто второсортное, но не вполне ясно, что следует считать веком «золотым». То ли это пушкинская эпоха, если говорить о поэзии, то ли наша классическая литература от Гоголя до Чехова, если речь о прозе. Но ведь это понятие охватывает и живопись, и театр, и музыку, а тут сравнение XIX века с началом XX не всегда в пользу первого. Станиславский, Мейерхольд, Евреинов, Вахтангов, Таиров — это именно что золотой век русского театра. Да и вообще — корректно ли сравнивать искусство разных исторических эпох? По какой шкале Айвазовского и Шишкина следует ценить выше, чем Рериха с Петровым-Водкиным? Или дело только в том, что одни жили раньше, а другие — позже? К тому же эти «золото» и «серебро» в сочетании с «веком» накладываются на принятую у историков периодизацию: каменный век, бронзовый век, железный век. В итоге все окончательно запутывается. Что касается «балаганов и арлекинов накануне глобальной катастрофы», тут тоже не все так просто. Не стоит видеть в этом слепоту тогдашних художников, ставящую под сомнение их талант. Наивными дурачками они точно не были. Многие предчувствовали близящуюся бурю, хотя не могли оценить ее масштабы. Явление Смерти на карнавале — один из навязчивых мотивов раннего Мейерхольда. Этот сюжет кочует из одной его постановки в другую. Если же говорить о моем личном отношении к Серебряному веку, оно не может быть однозначным — слишком разных художников принято к нему причислять. Одни меня привлекают, другие — раздражают, к третьим я просто равнодушен.

— В книге вы пишете о 1910-х: «Idée fixe Мейерхольда — стереть границу между искусством и жизнью путем театрализации последней». Кажется, подобное желание посещало не только Мейерхольда: поэты, художники ныряли в творчество, образовывали кружки и течения. И весь этот котел бурлил, не отвлекая от «мещанской рутины». Как считаете, чем объясним творческий бум и почему театр стал магнитом в те годы?

— Рубеж эпох, чувство надвигающихся перемен всегда способствует цветению культуры. А вот насчет театра как «магнита» могу высказать лишь мое дилетантское мнение. Во-первых, новый драматический театр аккумулировал в себе достижения других искусств — поэзии, живописи, музыки, чего раньше не было. Во-вторых, кинематограф тогда находился в зачаточном состоянии, модный спектакль имел куда больший общественный резонанс, чем выход книги или полотно на художественной выставке. Успех на сцене был громче, режиссеры и актеры легко становились публичными фигурами и не сходили с газетных страниц. Соответственно и ставки в этой игре были очень высоки, и конкуренция острее, и выигрыш ценнее. Впрочем, я ни разу не театровед, могу и ошибаться.

— Насколько было трудно прятать личное отношение? Вы рассказываете о Казарозе сочувственно, но без идеализации. Та же сдержанная интонация при упоминании актрисы Ольги Книппер-Чеховой, сыгравшей весьма драматичную роль в жизни вашей героини.

— Это вообще мое кредо как писателя-документалиста — никого не идеализировать, но стараться понять всех. Кроме разве что откровенных негодяев. Таковых в моей книге нет, не считая, может быть, того человека, от которого Казароза получила последнее в своей жизни письмо. Но имя этого человека мне неизвестно. Неизвестно оно и петербургскому искусствоведу Алексею Августовичу Лопатину, который первым начал заниматься моей героиней как ученый, историк русского театра начала ХХ века.

— Какие-нибудь вещи Казарозы сохранились в вашей семье?

— Да, две: кофейник с отломанной ножкой и деревянное кресло с резьбой в стиле модерн. Моей дочери сказали, что оно изготовлено в Абрамцевских мастерских. Точно в таком сидит Мика Морозов на портрете кисти Валентина Серова. После смерти Казарозы обе эти вещи передал моему деду ее последний муж, театровед и либреттист Николай Волков. Однако о своей сестре дед почти ничего мне не рассказывал. Он сбежал из дому после пятого класса гимназии и встречался с ней нечасто. Думаю, он вообще мало что знал о ее жизни. Дневник она не вела, а ее письма к разным известным персонам не сохранились, или я просто не сумел их разыскать. Пришлось довольствоваться архивными документами и тем, что в своих дневниках и воспоминаниях написали о ней Александр Бенуа, Михаил Кузмин, Константин Сомов, Александра Коллонтай, Мейерхольд, Тэффи и менее знаменитые ее друзья и знакомые.

— Что объединяло Казарозу с такими разными женщинами, как Тэффи и Александра Коллонтай?

— С Тэффи — любовь к поэзии и то, что обе воспринимали искусство как способ выражения своей женской природы. С Коллонтай — интерес к проблеме женского равноправия и память о совместно пережитом в Германии начала Первой мировой войны.

— Они оставили о Казарозе воспоминания?

— Тэффи в своих «Воспоминаниях» рассказывает о встрече с Казарозой в Москве в 1918 году. Тремя годами раньше она посвятила ей стихотворение «Быть может, родина ее на островах Таити…». Казароза его пела. Музыку сочинил тогдашний муж Тэффи, Дмитрий Щербаков. А Коллонтай написала о Казарозе мемуарный очерк. Они познакомились в Берлине летом 1914 года и с началом войны как гражданки враждебной державы с трудом сумели выбраться из Германии. Казароза постоянно упоминается в дневнике Коллонтай за этот год.

— Рефлексия войны, попытка ее осмыслить, показана в книге с разных ракурсов, обнаруживая многообразность человеческих реакций. «Война — это весело», — сказал Александр Блок в начале Первой мировой. Эти слова возмутили Зинаиду Гиппиус. Мейерхольду война казалась «очистительной бурей». Как бы вы объяснили подобный оптимизм?

— К 1914 году налицо был кризис западной цивилизации. Не один Мейерхольд надеялся, что война благотворно скажется на духовном состоянии общества. Томас Манн приветствовал ее как «очищение» от царящего повсюду лицемерия и «кару» отступникам от высоких идеалов. В первые месяцы боевых действий многим людям искусства казалось, что эта война не похожа на прежние, что она разрушит все фальшивое, наносное и вернет людям чувство причастности к подлинным основам бытия. Ужас окопов, газовые атаки и миллионы убитых скоро развеяли эти иллюзии.

— Отдельная тема книги — «прежние» и «новые», уехавшие и оставшиеся: как им говорить, о чем дружить и надо ли? Как сложилась судьба Казарозы после революции? Смогла ли она найти свое место в жизни?

— Мысль о цикличности истории первым в Европе высказал историк Полибий еще во II веке до н. э. С тех пор она сохраняет свою актуальность. Прошлое то и дело является нам как призрак в расколотом зеркале. После революции Казароза осталась в России, но это не принесло ей счастья. Впрочем, эмиграция тоже вряд ли сделала бы ее счастливой. В первом случае она отказалась от одной части своего существа, во втором ей пришлось бы отказаться от другой. А о том, как закончилась ее жизнь, я, с вашего позволения, умолчу. Пусть читатель узнает об этом не из интервью, а из самой книжки.

Беседовала Мария Башмакова, специально для «Фонтанки.ру»