Здесь пахло смертью и деньгами. Что осталось от завода, где делали миллионы и жир для трактиров Петербурга

Представьте: вы приходите в офис, открываете окно и… вдыхаете аромат томленых костей, жира и шашлыка, сгоревшего до черноты. Примерно так еще 20 с небольшим лет назад дышали те, кто работал на Гутуевском острове в Петербурге. Сейчас от завода, который гнал экспортный продукт, остались руины. Как так вышло и почему это место теперь никому не нужно — в материале «Фонтанки».

Сколько зданий насчитывала фабрика в пору своего расцвета, теперь уже точно не скажешь. До наших дней на площади почти в 5 га их сохранилось порядка семи. Однако кадастровая карта видит там всего два — практически по центру участка, построенные в 1890 и 1939 годах.

Их привели в порядок и поселили арендаторов. Чинили, надо сказать, как могли — где-то дыры в стенах залатали кирпичами, где-то окна первых этажей превратились в двери и даже в ворота, и поэтому стена теперь больше походит на лоскутное одеяло. А вот до остальных построек руки ни у кого так не дошли, поэтому офисам приходится делить соседство с самыми настоящими развалинами.

Одну из них, некогда четырехэтажную, из более современного бетона, облюбовали любители граффити. Благодаря партизанскому фестивалю, на стенах появился Эдемский сад со своими обитателями.

Трава растет тут совершенно безудержно — таких чертополохов, под два с лишним метра, по городу больше не найдешь нигде. Видимо, производные костей — азот и фосфор — удобрили почву не на один десяток лет вперед.

Помнит фабричная земля и те самые костяные миазмы, и буйные заросли им не помеха: стоит ветерку потянуть со стороны ЗСД, и хочется быстрее зажать нос рукой. Возможно, это только мы такие впечатлительные. Ведь арендаторы на ароматы совсем не жалуются. Их головная боль — мухи.

— В прошлом году мух здесь были просто полчища, мы не знали, куда от них деваться и как с ними бороться, — поделились они.

Особняком стоит здание фабричного склада. Здесь сохранились подобия дверей, местами на стенах — щиты с буквами «ОКЗ», в оконных проемах — кованые решетки. Видимо, от разрушения эту постройку спас охранный статус — она числится выявленным объектом культурного наследия. Но стоит заглянуть внутрь (стекол-то по большей части в окнах нет), как взгляду открываются обрушенные стены и балки потолочных перекрытий.

Но так было не всегда. Когда-то здесь кипела жизнь — самая зловонная и весьма прибыльная.

Почему кости со всей России свозили на этот клочок земли у Финского залива?

На самом деле костеобжигательный завод появился на Гутуевском острове совершенно закономерно. И главная причина этой закономерности — порт.

Вот как это работало.

Когда Петербург стараниями Путилова наконец-то получил глубоководный Морской канал, на Гутуевском острове как само собой разумеющееся стал пускать корни порт. И это — не только причалы, но и тысячи тонн грузов, которые нужно где-то хранить и перерабатывать. Логика промышленной экономики диктовала размещать производства там, где есть транспортная доступность, и чем короче будет логистическое плечо, тем дешевле обойдется транспортировка. И опять по всем параметрам под эти цели Гутуевский остров оказался наилучшей локацией — под одним боком порт, под другим — железная дорога. А сеть небольших рек и каналов позволяла держать сырьево-продуктовую связь между островом и материком по воде.

И остров превратился в промышленную слободу. На клочке земли теснились химические заводы, красильни, суконные мануфактуры, кожевенные фабрики и салотопенные заводы. Отходы последних, понятное дело, воздух не озонировали, а вывозить их за пределы острова было экономически невыгодно. Поэтому костеобжигательные фабрики тоже стали появляться прямо здесь. Преимущественно небольшие, с малым количеством работников, вместе с Резвым заводом общества костеобжигательных заводов (так он именовался с 1874 года) они сформировали костеперерабатывающий кластер.

История главного из этих предприятий началась еще до появления порта. В 1840-е братья-купцы Никита и Дмитрий Емельяновичи Кобызевы основали костеобжигательный завод. А на Гутуевский он переехал только в 1850-е годы, после смерти Никиты Емельяновича. С 1859 года у руля встал его наследник — Михаил Кобызев, а впоследствии стал основателем и первым директором Общества костеобжигательных заводов.

— В XIX веке город стал наступать, нужны были производственные мощности, и сюда стали приводить заводы. Прилегающие усадьбы пропали, все заняли заводы: химические, красочные, несколько фабрик по крашению тканей. Решили сделать такой кластер вредных производств, — делится с «Фонтанкой» краевед Андрей Кулик.

Далеко ходить за костями тоже было не надо — неподалеку, на Обводном канале, располагались Центральные городские скотобойни и Скотопригонный двор, и этого добра там было навалом.

Изначально под костеобжигательные цели был выкуплен завод на сегодняшней Двинской улице. Его модернизировали, а позже расширили до филиалов и дополнительных помещений. Продуктами глубокой костной переработки были костяная мука, клей, сало и удобрения, чуть позже к ним добавились костный уголь, костное сало и в качестве исключения — аммиачные соли. Первый использовали как наполнители фильтров, второе — для дезинфекции, третьи — как химико-фармакологические средства.

— Еще из костей выпаривали так называемый костный жир, либо костное сало, которое шло для приготовления различных продуктов, в том числе в трактирах, — на нем можно было жарить. Наравне с потрохами и мозгами костное сало считалось самым низом общепита Петербурга, — рассказывает Андрей Кулик.

До той поры, пока в России, читай в Петербурге, не появились костеобжигательные заводы, сырье (то есть сырую кость) продавали за границу, преимущественно в Англию: англичане одними из первых в Европе сообразили, что богатые фосфором производные костей замечательно себя проявили в качестве удобрений.

«В 1862 году такой кости было из России вывезено 368 000 пудов», — писал в 1865 году русский ученый-агрохимик Александр Николаевич Энгельгардт в статье «Новый способ приготовления костяного удобрения», опубликованной в издании «Труды Императорского Вольного экономического общества».

Этот показатель к 1874 году достиг 1 147 000 пудов (или почти 19 тысяч тонн в пересчете на современный лад). Именно в этом году был основан упомянутый завод (речь о предприятии Резвого. — Прим. ред.), а также аналогичные производства в Варшаве и Сосновицах. С этого момента экспорт сырой кости за границу пошел на спад, зато вывоз костяной муки начал расти.

«Самостоятельных костяных заводов, кроме малоизвестных кустарных, насчитывается в России 72. Большинство ограничивается добыванием клея, сала и муки. Размеры производства заводов от 10 тысяч до 1 миллиона пудов. Впрочем, последнее приходится только на названное выше общество в Петербурге», — писал там же Энгельгардт.

С 1883 года сырая кость облагалась пошлиной в 10 копеек золотом, молотая — в 2 копейки. И цифры экспорта (по Энгельгардту) в тот год выглядели так:

• 471 000 пудов сырой кости,

• 802 000 пудов костяной муки,

• 766 000 пудов костного угля.

Итого — более 2 миллионов пудов продукции, из которых лишь четверть приходилась на сырье, а остальное — на результат глубокой переработки. Даже при гипотетическом 70-процентном выходе готовой продукции только на производство муки и угля ушло не менее 2,2 миллиона пудов сырой кости. Не будем перегружать цифрами, скажем лишь, что весь экспорт в тот год принес стране 2,6 миллиона рублей, кость продавали по 18 рублей за кило, муку — по 10,5 рубля, уголь — за 12,9 рубля за килограмм.

— К началу XX века Общество создало сложную систему сбора сырья, росли обороты. Кости собирали в разных местах, большая часть шла из заволжских и приволжских губерний — их проще было доставлять водным путем, — рассказывает Андрей Кулик.

К 1913-му Резвый завод остался в Петербурге монополистом и единственным крупным по промышленной переработке костей, сеть расширилась на Саратов и Ярославль. Одним из руководителей правления сохранившиеся газетные вырезки помнят известного промышленника Франца Утемана. Правление размещалось на Адмиралтейском проспекте. Завод входил в Общество костеобжигательных заводов.

Управляться с костями было непросто: например, ценная фосфорная кислота находилась в тканях в связанном виде, и «последняя в кусках может годы оставаться в почве, не расчленяясь на части». Поэтому процесс переработки костей включал обработку паром под высоким давлением в специальных аппаратах.

«В результате такой обработки хрящи и жир частично выходят, внутри кости образуются полости, и она становится настолько хрупкой, что ее можно разломать даже руками», — писал Энгельгардт. Полученный таким способом продукт и был собственно пареной костяной мукой.

Позже вместо пара кости придумали нагревать с жирорастворителями — бензином, петролейным эфиром и т. п. Растворенный жир при этом отделяли и удаляли.

«В качестве удобрения этот продукт гораздо ценнее пареной или вареной кости, потому что при экстракционном методе в костях сохраняется азотсодержащий хрящ (клей), <…> на клееваренных заводах стремятся извлечь клеевое вещество как можно полнее», — говорится в статье.

После Октябрьской революции завод национализировали, и он продолжил работать под крылом государства. За свою историю он много раз менял вывески. Во времена СССР предприятие получило своеобразное название — «Костеобрабатывающий завод „Клейкость“».

— Число рабочих на 1 января 1917 года доходило до 235. В советское время конторский корпус № 1 был надстроен. Численность рабочих к 1932 году возросла до 634 человек, — поделился с «Фонтанкой» промышленный краевед Александр Треугольников.

В послевоенные годы предприятие именовали уже более прозаично: Ленинградский клеевой завод.

Любопытно, что в 1968 году завод отчаянно пытался сбыть свою продукцию по бросовым ценам — тонну натуральных азотистых удобрений предлагали за 5 рублей. По тем временам за такие деньги нельзя было купить даже двух бутылок водки.

Тем не менее вплоть до начала 1990-х годов завод продолжал кипятить кости. Причем практически без серьезной модернизации. Так что производство благоухало на всю округу так же зловонно, как и в XIX веке.

— Люди, которые там жили, вспоминают, что весь советский период, если ветер дул в сторону Нарвских ворот, то вся площадь заполнялась ужасным этим отвратным запахом выпариваемых костей. Вспоминают ужасный удушающий запах. В свое время общался с человеком, он рассказывал, как в восьмидесятые годы кости привозили на завод, — делится Кулик.

В последний путь в 2007 году завод ушел с именем ООО «Клеевой завод»: из ЕГРЮЛ его исключили 24 апреля.

С тех пор прошло более 20 лет. За это время часть корпусов стерлась с лица земли, часть сдали в аренду, а один взяли под охрану. Однако никаких проектов реставрации или актов историко-культурной экспертизы с тех пор не поступало, рассказали «Фонтанке» в Комитете по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры. То есть статус «выявленного» лишь временно защищает склад от сноса.

Согласно Генплану, территория бывшего завода отнесена к функциональной зоне ТД1-2 — подзоне многофункциональной общественно-деловой застройки. Это означает, что в перспективе город планирует здесь развить коммерческую административную и социальную инфраструктуру.

Здесь могли бы появиться невысокие (до девяти этажей) офисные и бизнес-центры, торговые комплексы, гостиницы, научно-исследовательские институты, административные и культурные учреждения, спортивные и медицинские центры.

Прошло уже больше года, как Смольный определился с планами на эту территорию, но вала желающих, да что там вала — ни одной заявки от инвесторов на реализацию проектов в Комитет по инвестициям Петербурга не поступало.

— Инвестиционных договоров, контрактов, концессионных или ГЧП-соглашений с девелоперами в отношении участка не заключено, участок не включен в планы комплексного развития территорий (КРТ), — поделились с «Фонтанкой» в комитете.

Иными словами, юридически земля готова к редевелопменту, но фактически ее никому не надо.

Место само по себе очень хорошее и при должном внимании могло бы стать привлекательным, но все упирается в спрос, поделился мнением с «Фонтанкой» директор по исследованиям Группы ЦУР, специалист по развитию территорий, член экспертного совета Агентства стратегических инициатив Дмитрий Лисицин.

— В Петербурге огромное предложение таких площадок. Это город, идеально подходящий для того, чтобы делать там лофты, креативные пространства, но бизнес-возможностей здесь меньше, чем в столице. Поэтому подобные проекты периодически затухают. Вот, допустим, «Красный Октябрь» в Москве. Даже у него судьба долгое время была неопределенной. А Петербург — он другой. Исторической недвижимости много, а запросов от инвесторов не так много. Для этой локации жилье строить, наверное, смысла нет. А вот ревитализация под лофты, под умные офисы — логично. Это такой исторический Петербург, но не центральный. Есть идея, которую многократно развивают эксперты, — так называемые подцентры Петербурга. Это место вполне могло бы стать частью одного из них. Но вопрос в том, как с этим справится текущий рынок. И, насколько я понимаю, у города особых планов на эту площадку нет. Это вопрос воли и денег. Если захотеть вложиться, там может получиться интересный объект.