«Главное — чтобы зритель учился видеть за вещью ее историю». Петербуржцев скоро удивят кокошниками

В преддверии Дня этнографа «Фонтанка» заглянула в гости к научным сотрудникам и реставраторам Российского этнографического музея, которые готовят экспонаты к выставке «Русский кокошник». Она откроется в ноябре и представит более 150 предметов, многие из которых посетители не видели никогда.

Мода на современные вариации исторических национальных костюмов или их цитирование есть по всему миру. Особенно хорошо она заметна в Китае, где, наверное, не найдется ни одной достопримечательности без позирующей молодой особы в костюме ханьфу и со всеми деталями облачения, вплоть до сложного макияжа и замысловатых причесок. В России такой волны нет, но можно изредка встретить девушек в головных уборах, отсылающих к традиционным. «Фонтанка» уже объясняла, что это не кокошники (хотя их так в обиходе называют). А вот что тогда кокошники — скоро объяснит и покажет во всей красе Российский этнографический музей.

«Сейчас к кокошнику невероятный интерес в обществе, — объясняет куратор предстоящей выставки Елена Мадлевская, ведущий научный сотрудник отдела русской этнографии Российского этнографического музея. — И выставка, конечно, будет очень любопытна, потому что мы не просто покажем большое количество предметов, а это будет своеобразное исследование по теме, что же такое кокошник. Многие могут сказать: „Да это русский головной убор!“ Но мало кто знает, что это исключительно женский головной убор, который закрывает волосы. А то, что сейчас носят, такие ободочки, — это отсылка к девичьим головным уборам: с открытой макушкой носили только девушки. А женщины обязательно должны были скрывать волосы».

Хронологически на выставке будут представлены вещи XVIII — начала XX веков.

«Говоря о кокошниках, мы обычно представляем себе гребенчатый кокошник, большой, на каркасе либо из картона, либо из проклеенного льна, который даёт большую жёсткость, — продолжает куратор. — Но на самом деле кокошники были самых разных форм: бывали и повойникообразные (повойник — это женский головной убор, который состоял из двух частей: околыш вокруг головы, который смыкался сзади, и дно). Бывали колпакообразные кокошники, тоже состоящие из двух деталей — передней и задней, которые были примерно одинаковыми по длине, но могли быть или слегка заострены, либо округлены, либо имели трапециевидную форму. Были ещё кокошники кикообразные (от названия древнерусского головного убора „кика“). У него был свой крой: очелье и цельнокройное дно и задник. То есть все они состояли из двух деталей, по-разному скреплявшихся имевших и разные формы».

На выставке музей планирует показать, как появился и сформировался кокошник, какие у него истоки.

Сама по себе необходимость скрывать волосы была связана с архаичными представлениями о них. Якобы волосы содержат в себе определённую силу, из-за которой просто так мотать ими нельзя. Впервые девушка надевала кокошник на собственной свадьбе, но и до этого у девочек и девушек были характерные головные уборы, которые они носили в зависимости от возраста и статуса.

Кокошники были в первую очередь праздничными головными уборами — поэтому их всячески декорировали. Основными техниками декора были золотное шитье и сажение по бели (белью называли хлопковый или льняной шнур, который пришивался на полотно в два ряда, а в междурядье «сажались» нанизанные на нить жемчужины, бусины — технология стала постепенно отмирать после введения Петром I моды на европейские наряды).

Использовались растительные мотивы (образ дерева, винограда и граната), могли встретиться изображения лягушки и даже двуглавого орла.

В этом смысле наиболее репрезентативны широко известные собрания коллекционеров Натальи Шабельской и Федора Плюшкина, предметы из которых хотят показать на выставке.

Но есть и неизвестные экспонаты, которые специально к выставке восстановят. Среди характерных «травм» от времени и сложнейших задач реставраторов, с этим связанных, — восстановление поднизей. Также истирается и загрязняется золотное шитье, отходит позумент.

Выставка пройдет только в ноябре, и окончательный состав экспонатов и решения по их реставрации еще только формируются. Есть у сотрудников и любимые экспонаты, которые им особенно хочется показать публике.

«Это маленький тверской каблучок середины XIX века — очень интересный такой кикообразный головной убор, который действительно напоминает собой каблук сапога или туфли, — рассказывает Елена Мадлевская. — Волосы закручиваются в кичку, и он, совсем небольшой, надевается на нее. Сзади есть достаточно длинный для него позатыльник, и спереди поднизь из рубленого перламутра. У этого кокошника прекрасное золотное шитьё — орнаментальные мотивы очень интересные, орнитоморфные, — но из-за поднизи мы не можем его просто так демонстрировать. Я очень надеюсь, что его смогут отреставрировать и покажут».

Кто именно носил этот головной убор — установить невозможно, но это могла быть и крестьянка, и мещанка, и купчиха — это типовой предмет, характерный для тех, кто был верен традиционному костюму.

Изготавливали их как в мастерских, так и отдельные мастерицы. Многие головные уборы создавали в монастырях — это было важное послушание. Из церковного шитья пришли и техники декора, и отдельные мотивы.

Перед реставраторами — золотые цветы с причудливыми узорами, разным на каждом лепесточке. Когда-то они сияли на фоне красного бархата, но теперь загрустили, потускнев. Принимаясь за работу, реставратор для начала делает влажную очистку.

«Берётся влажная марля, надевается на раструб специального музейного реставрационного пылесоса, — комментирует действия коллеги реставратор Анна Климовицкая. — Его скорость специально настраивается, чтобы не затянуть чего-то лишнего и сделать все максимально корректно. И удаляются загрязнения — прямо видно, как на влажную марлю оседает грязь, марля становится черной. Потом марля сдвигается, чистится дальше, и так до тех пор, пока марля не становится чистой. То есть удаляется всё, что возможно удалить таким способом».

После этого реставратор берет спиртовой раствор и отжатым тампончиком, ватной палочкой чистит то, что не дочищено пылесосом.

Сама Анна Климовицкая — реставратор по дереву, поэтому ей предстоит другого плана работа с кокошниками — не менее кропотливая.

«Один из кокошников содержит каркас из бересты, — рассказывает она. — Собственно, сам кокошник нуждается только в небольшой очистке, он в хорошем состоянии, но в своё время он был сплющен из-за не очень правильного хранения, и берестяной каркас просто потрескался. Там множественные разрывы, разломы, которые я буду реставрировать как реставратор по дереву. И, скорее всего, потребуется демонтаж этого основного каркаса — но этот вопрос мы еще обсудим. Возможно, не демонтируем, а просто будет сделана подложка под разрывы, все будет склеено, и он обретёт цельность».

Чтобы исправить деформацию бересты, ее нагревают. А потом бересту раскладывают, делают подложку, к которой все приклеивают, включая стыки, — это либо береста, либо микалентная бумага, сложенная в несколько слоев.

Коллега Анны, работавшая с тканью, — реставратор предметов из текстиля Елена Фролова. На вопрос о том, что самое сложное в ее работе, она отвечает: «принять решение».

«Подумать, требуется ли демонтаж, или всё-таки лучше не вторгаться в предмет, а оставить его таким, какой он есть, и попробовать как-то извернуться и что-то исправить, задублировать какие-то фрагменты, не используя такие жёсткие методы, как демонтаж», — делится Елена.

Реставраторы Этнографического не стремятся придать предмету парадный вид, чтобы они выглядели как новенькие.

«Наша задача в первую очередь сохранить предмет, продлить ему жизнь, — объясняет Фролова. — В нашем музее созданы условия для того, чтобы они хранились, соблюдались влажностный и температурный режим, но вещи старые, и не до всех предметов дошли руки реставраторов за эти 100 лет. Поэтому мы постепенно приводим наш фонд в порядок».

Помимо повреждений, реставраторы сталкиваются и со следами бытования предметов — задачи удалить их не стоит, так что как новенькие вещи на выставке выглядеть не будут.

— Это жизнь предмета, — рассуждает она. — Сейчас он живёт в музее. Конечно, мы все хотим видеть красивое, но мне кажется, если его представить в каком-то окружении, эти его мелкие недостатки, на наш бытовой взгляд, в глаза не бросаются. Наоборот, что-то в этом есть живое. Это не какие-то светские парадные вещи, от которых хочется лоска, блеска. Все-таки это вещи, как правило, народные — хоть они и праздничные. У нас много и непраздничных вещей, и там вообще бывают дырки на пятках.

 — С дырками храните? — поинтересовалась «Фонтанка».

— И с дырками часто, иногда и оставляем, — кивает реставратор. — Есть предметы, которые отображают какой-то социальный класс: рабочие люди, рыбаки, обходчики железнодорожных путей, у которых одежда и так вся в заплатах, в пятнах, мазута даже. Но мы не будем же это удалять — это как раз и показывает их профессию.

Реставратор восстанавливает повреждения, влияющие на конструктивную основу предмета, восполняет утраты, может подобрать бисер — главное, чтобы эстетически вещь воспринималась как нечто целое. Но исправить все повреждения за века здесь не стремятся. Даже потускневшие ленты не будут восстанавливать в цвете — их очистят и задублируют, придав поддерживающей ленте тот цвет, в котором оригинальная ткань дошла до реставратора.

«Главное, чтобы зритель учился, воспринимать вещь в её полноте, какая она есть, и видеть за ней её историю, — подытоживает Елена Фролова. — Если мы всё сделаем как новое, где будет вот это обаяние вот вещи, которая уже прожила такую длинную историю?»

Алина Циопа, «Фонтанка.ру»