Триада во имя Отечества. На юридическом форуме изучили уроки революции 1905 года

В эпоху потрясений государство не может себе позволить быть слабым — и это главный нерв дискуссии. Воюющей стране раздавать гражданские права и свободы малочисленной интеллигенции — по версии спикеров — губительно, революция здесь выступает историческим ответом на подобную мягкотелость.

Первое слово на сессии «1905: революция и реформы. Уроки истории» досталось ректору Российского государственного гуманитарного университета Андрею Логинову, который задал дискуссии историко‑ценностную рамку: триада Уварова («Православие, Самодержавие, Народность») вошла в резонанс с реальной практикой власти, которая поторопилась с либеральными реформами, и это привело к революции.

Собственно сам 1905 год становится, по мысли историка и политолога Логинова, индикатором системной слабости государства. А Октябрьский манифест Николая II и вовсе был ошибкой: документ даровал парламентскую монархию и гражданские свободы обществу, которое к этому было не готово.

В итоге места в Государственной думе заняли сначала демагоги (имеются в виду кадеты), а потом террористы (имеются в виду эсеры). И все они использовали парламент как инструмент борьбы с властью. Только и делали, что критиковали. Устроили, в общем, место для дискуссий. А при Николае II, между тем, подчеркнул Логинов, случилась «беспрецедентная гуманизация политического режима».

«Были отменены цензуры, была убрана охранка из многих сфер жизни. В общем, действительно, обществу были предоставлены возможности выразить свою гражданскую зрелость. Но зрелости не было», — зафиналил свое выступление ректор РГГУ.

Будучи модератором, спецпредставитель президента по международному культурному сотрудничеству Михаил Швыдкой позволил себе усложнить формулу уваровской триады, намекая, что православие, самодержавие, народность — это, безусловно, хорошо, но досыта ими не наешься.

Во второй половине 1890‑х на европейский рынок выходит дешевое американское зерно, внутри страны — недороды, и выбор в пользу «продадим, но не доедим» _{[в оригинале цитата звучит как «не доедим, но вывезем». — Прим. ред.]} вызывает «очень серьезное напряжение в крестьянстве». Параллельно нищает дворянство, Столыпинская реформа не успевает снять накопившиеся противоречия, а в деревне стремительно растет молодое поколение, на которое физически не хватает земли: делимые наделы становятся все меньше. Отсюда — тот самый «бунт молодежи», о котором еще Мальтус и последующие теоретики поколений писали как о неизбежном эффекте перенаселенного общества, где новое поколение не находит себе места.

Все это Михаил Швыдкой произносит негромким голосом, чуть ли не скороговоркой, как будто сам пугаясь своей попытки пойти против наметившейся линии дискуссии. Возможно, от волнения он сбивается и, обращаясь к основателю «Царьграда» Малофееву:

— Прошу, Константин Александрович, прошу вас. Вам слово. Константин Валерьевич, прошу прощения, я вдруг…

— Вы вспомнили какого Константина? — спросил ревниво и почему‑то Логинов.

— Константин Валерьевич… — не улыбнулся Швыдкой, и никто так и не узнал, кого именно он вспомнил. — Нет‑нет‑нет. Константин Валерьевич, прошу вас.

С каждым годом все более и более публичный Константин (Валерьевич) Малофеев не тратит время на чужую робость, он уверенно возвращает беседу на генеральную позицию — уваровская формула про православие, самодержавие и народность «чеканная идеология» России. И точка. Это сознательный проект власти, говорит Малофеев, ответ Николая I на выходку декабристов, по отношению к которым император поступил слишком уж либерально.

«Было следствие, которое закончилось очень гуманными приговорами. Вот, наверное, среди ошибок можно сказать, что приговор был слишком гуманен, и разослали этих декабристов по Сибири, как потом бандеровцев по Украине. Вот, возможно, если бы их было меньше, меньше экзальтированных барышень и гимназистов из Сибири потом бы питались этими декабристскими идеями», — произнес Малофеев.

Вторую ошибку, продолжил он, совершил уже Александр II. Своими реформами он излишне широким шагом пошел на уступки так называемому гражданскому обществу, которое в России всегда было лишь узкой прослойкой в 5 процентов и живущее чуждыми всему остальному населению интересами. Ответом на великие реформы была, как известно, смертоносная бомба, брошенная под ноги царя.

«Так они ответили на то, что власть пыталась идти навстречу вот этому обществу, революционерам, террористам», — сказал Малофеев и сделал акцент на том, что охранительный порядок уже Александра III «позволил остановить расползание этой революционной болезни по России», а «потом, после революции 1905 года, опять пошли навстречу этому обществу», создав Госдуму, которая через 12 лет при поддержке британского правительства возглавила заговор в воюющей стране.

«Но мы живем в настоящем, и у нас есть будущее. Мы — воюющая страна. И мы должны понимать, что верховная власть — это то, что не просто нас объединяет, а что является символом. И поэтому уступки, любые уступки верховной власти обязательно приведут к таким же последствиям, как тогда. Вот, на мой взгляд, те уроки, которые мы должны извлечь из реформ 1905 года, которые не дали России ни победы, ни усмирения, общество осталось недовольное верховной властью», — завершил свою мысль Малофеев.

Михаил Швыдкой чуть позже объяснил, почему в его голосе слышится робость — потому что он как модератор не считает себя вправе участвовать в полемике, но перед этим напомнил, что не совсем правильно называть Столыпина либералом, да и Дума, как ни крути, России все‑таки очень нужна, а деньги на революцию 1905 года давали не только англичане, но и японцы.

— Да и правильно делали, — вступил в разговор Владимир Мединский. — И большевики потом давали деньги немецким коммунистам, баварским, гамбургским, ну, в общем, всем подряд, когда у них появилась такая возможность, и венгерским, и всем‑всем. Такова логика Realpolitik, дорогие мои друзья. И осуждать за это японцев, ну просто, по меньшей мере, глупо. Они действовали в той парадигме своей. И никак иначе.

Называть ошибкой манифест 17 октября глава Российского военно‑исторического общества тоже не стал. «Политтехнологически он был, безусловно, грамотный», но реализация не выдерживает критики. Потому что, когда оппозиция только говорит, не неся ответственности, она к 1917 году «подрывает и уничтожает власть», а результатом становится «самое беспомощное и ни на что не способное правительство в нашей истории — временное правительство… блогеры пришли к власти».

Тут Мединский забегает вперед и извлекает для публики урок уже следующей революции. В разгар Первой мировой войны в Российской империи продолжают работать общегражданские механизмы управления: правительство, Дума, свободная печать.

— А это же было безумие, — сказал помощник президента Путина. — В Австро‑Венгрии парламент распустили сразу и все. Война требует военных методов управления. Особый механизм принятия решений, особый механизм ответственности персонифицированный. И все должно решаться очень быстро. Очень быстро. То, что продолжал работать общегражданский механизм, может быть, и стало одной из серьезнейших причин не только того, что мы оказались проигравшей страной в войне, где должны были победить, все наши союзники победили.

Министру юстиции Константину Чуйченко по статусу было положено напомнить собравшимся, что они все‑таки на юридическом форуме. А значит, события 1905 года в 2026 году нужно рассматривать «исходя из позиции государства и права», а не только историко‑философски.

Сам по себе жанр — юридически смотреть в прошлое — появился здесь два года назад. Пересмотр дела Веры Засулич тогда не предполагался, но фактически он произошел. И несмотря на яростное противление «стороны защиты», в баттле победила позиция, близкая Чуйченко — Вера Засулич виновна и виновна в терроризме.

Сегодня с министром спорить было некому, и в ход пошел институт преюдиции — не просто виновна, но еще и явно покушалась на петербургского градоначальника Трепова по заказу иностранного государства. Недаром же она после своего оправдания уехала из России и поселилась в Швейцарии.

В следующем после Веры Засулич году на юридическом форуме «судили» декабристов и тоже признали их виновными в преступлении против государственной власти. И вот, когда мы подошли к 1905 году, министр юстиции Российской Федерации подвешивает вопрос:

— И я, честно вам скажу, не знаю ответ на вопрос, нужен ли парламентаризм России, и могла ли тогда Россия без него обойтись?

Зато ответ у Чуйченко есть на вопрос о слабости власти: «государство российское… всегда исторически было слабым», и именно эта слабость, а не один монарх, «предопределила раскрутку этого маховика, именуемого революцией». У Минюста, говорит Чуйченко, есть своя триада — «защита прав и законных интересов граждан, обеспечение верховенства закона и укрепление государственности».

В логике Чуйченко реформы без баланса обречены: «слабое государство не может обеспечить должным образом права и законные интересы граждан, а значит, и верховенство закона», а если где‑то «что‑то отпускаем, то где‑то с другой стороны надо прикрутить». И поэтому «главный урок из революции девятьсот пятого года — государство не может позволить себе быть слабым».

Подводя итоги этой, скорее беседы единомышленников, чем дискуссии, Михаил Швыдкой резюмировал, что «мы сегодня живем в очень сложное время военного противостояния» и что в поисках баланса интересов одних не в ущерб интересам других необходимо помнить об интересах Отечества — «все это должно реализовываться во имя блага Отечества и во имя его сохранения в истории».