И корабль плывет. Девять с половиной фактов из истории фильма «Броненосец „Потёмкин“»

Одна из частых претензий к современному историческому кино — подмена собственно хроник псевдоисторическими фантазиями в стилистике «я — художник, я так вижу». Нечто подобное имело место 100 лет назад, когда киношники тоже замахнулись на революционные хроники, а на выходе получилась всё та же фантазия, правда по мотивам лишь одного отдельно взятого исторического эпизода. Тем не менее ту вековой давности картину знают и помнят до сих пор. К столетию премьеры фильма «Броненосец „Потёмкин“» публикуем интересные факты из истории создания киноленты.

Отмечать 20-летие первой русской революции планировали с размахом. В марте 1925 года созданная при ВЦИК юбилейная комиссия под руководством Калинина утвердила список праздничных мероприятий. Особняком значилась «большая фильма, показанная в особых рамках, с ораторским вступлением, музыкальными (сольными и оркестровыми) и драматическими сопровождениями, по специально написанному тексту». Писать сценарий «1905 года» доверили большевичке со стажем Нине Агаджановой-Шутко, некогда фигурировавшей в архивах царской охранки под кличкой Хитрая. Опять же муж у неё — не абы кто, а «комиссар по делам кино» Кирилл Шутко.

Нина Фердинандовна написала текст всего за пару месяцев. Сценарий утвердили 4 июня, но добровольцев, желающих снимать по нему кино, в очередь не стояло: был он неуклюжим и раздутым (10 частей), вмещал массу событий и, соответственно, разных, разбросанных по стране, локаций (Москва, Ленинград, Одесса, Тифлис, Севастополь, Батум, Тамбовщина, Сибирь).

Как иронизировала тогдашняя «Киногазета», «постановщики „1905 года“ раскидывают свои художественные щупальца далеко за пределы ателье». Сроки, отпущенные на съёмку, были настолько нереальны, что директор 1-й кинофабрики Госкино тов. Капчинский, на которого свалилось это счастье, выклянчил рассрочку: отныне предполагалось поставить фильм в течение календарного года, но с условием дать из огромного сценарного материала определенный метраж для показа в юбилейную декабрьскую неделю.

Снимать картину мало не в приказном порядке поручили Сергею Эйзенштейну и его команде, сложившейся на съемках его дебютного фильма «Стачка». 2-го июля Эйзенштейн писал матери из подмосковного Немчиново: «Ставлю картину „1905“. На днях начинаю снимать. Июль — в деревне (окрестности Москвы — усадьбы — и Тамбовская губ.). Август, сентябрь (может быть, октябрь) на юге (Одесса и Севастополь). На эту картину отпущен год (сдать к августу 1926 года). Параллельно буду снимать „Беню Крика“, сценарий Бабеля… То и другое очень интересно. Но работа адова…»

В августе киногруппа «1905 года» приехала в город трех революций. Здесь, на берегах Невы, сняли эпизоды железнодорожной забастовки и разгона демонстрации, а затем отправились в Кронштадт снимать эскадру Красного флота в роли эскадры флота царского. Однако на острове случился облом: корабли ушли в море, на маневры. Да и не осталось уже к тому времени на Балтфлоте броненосцев старого типа! Пришлось вернуться в Ленинград и утешиться организацией масштабных ночных съёмок:

«15 августа в 2 ч. ночи московским режиссером Эйзенштейном была произведена интересная ночная съемка. У сада Трудящихся и на Комиссаровской ул. ^{(ныне Александровский сад и ул. Гороховая. — Прим. ред.)} снимались сцены из картины „1905 год“. В съемке участвовало 14 прожекторов. Заснятые сцены войдут в картину как часть, посвященная „мертвому Петербургу“, 1905 года».

Жаль, что отсыпавшаяся после ночи киногруппа не смогла запечатлеть на плёнку редкое для наших мест метеорологическое явление — смерч, прошедший через Ленинград как раз 15 августа около 4 часов пополудни. Цитата из газеты: «На востоко-юго-востоке города из находившегося там грозового облака как бы спускалась облачная воронка, напоминающая собой хобот гигантского слона». Интересный природный «спецэффект». Глядишь, мог бы и пригодиться для будущей фильмы.

15-го числа в Питере шел просто дождь, а на следующий день на город обрушился натурально ливень — за сутки выпало 25,7 мм осадков. Далее заморосило, затуманило. Съемочная группа вынужденно простаивала, сроки поджимали, Эйзенштейн нервничал и предлагал законсервировать проект. Вызванный телеграммой из столицы тов. Капчинский принял командирское решение не ждать у моря погоды: «Это не дело. Поезжайте-ка в мою родную Одессу — там солнце вам еще послужит, за него я ручаюсь».

Ленинградскую часть экспедиции свернули и укатили на юг, что было на руку Эйзенштейну, который планировал в дальнейшем снимать в Одессе бабелевского «Беню Крика», и такая внеплановая рекогносцировка пришлась весьма кстати. Вот только своего «Беню» Сергей Михайлович в итоге так и не снимет, зато именно в Одессе сюжетная линия его «1905 года» кардинальным образом изменится. Во каких дел натворила непредсказуемая питерская погода!

В многотомном авторитетном труде «Всемирная история кино» французский историк и кинокритик Жорж Садуль писал: «Возможно, Эйзенштейн и собирался продолжать в Одессе съемки четвертой части фильма „1905 год“, прерванные в Ленинграде из-за плохой погоды. Эта часть носила название „Всеобщие забастовки и их ликвидация“. Но, переехав в другой город, следовало все начинать сначала. Впереди у него было всего два месяца солнечной погоды, и сможет ли он за двадцать пять недель, отделяющих его от сакраментальной даты 31 декабря 1925 года, снять, пусть эскизно, войну с японцами, резню армян, события января 1905 года в Санкт-Петербурге и последние бои, происходившие в декабре того же года в Москве?..»

Вопрос риторический — не сможет. А посему… Вот как эту ситуацию из разряда «витязь на распутье» описывал непосредственный участник событий, ассистент Эйзенштейна, будущий классик советского кино, режиссер Григорий Александров: «По мере того как мы снимали эпизоды в Москве и Ленинграде, становилось ясно, что в одну картину такой материал нельзя вместить. Тогда С. Эйзенштейн, ссылаясь на короткий срок, в который фильм должен быть окончен к юбилейным дням, предложил взять сорок кадров сценария, посвященных эпизоду восстания на „Потемкине“, и на материале этого эпизода отобразить сущность и значение революционных событий 1905 года. Времени на написание подробного сценария не было. Был изложен короткий план будущего фильма и его задачи».

Восстание на броненосце российского Черноморского флота «Князь Потёмкин-Таврический» началось 14 (27) июня 1905 года. Официальная история учит, что взрыв недовольства части команды был вызван якобы плохим качеством мяса, предназначенного для матросского борща. Здесь требуется небольшое пояснение.

Централизованного снабжения для стоявших на рейде Одессы кораблей не было, так что ставшее причиной бунта мясо (почти полтонны!) накануне закупили посланные на берег корабельный ревизор с приданными ему матросами. В дальнейшем на следствии приказчик злополучного магазина станет клясться, что коровы были забиты 11 и 12 июня, так что мясо — почти свежак.

Правда, по одной из версий, маленькие белые черви были замечены на мясе уже в магазине. Однако закупщиков это не смутило, слегка подпорченное мясо считалось пригодным в пищу: его промывали в соленой морской воде, затем долго варили. (При отсутствии холодильных установок, подпорченные продукты так или иначе присутствовали в рационе флотских экипажей всех морских держав. Реплика от корабельного доктора в титре картины: «Это мертвые личинки мух. Безвредны. Можно смыть рассолом».)

Опять же в охваченной волнениями и забастовками Одессе большинство лавок и магазинов тем вечером были закрыты. Так что-либо едим борщ, сверенный из того, что удалось найти, либо переходим на запасы солонины. К слову, помимо мяса тогда же были приобретены мука, зелень и овощи…

А на следующий день трагически сошлось всё: и черви, и тот факт, что судовой врач признал мясо годным, и то, что экипаж к тому моменту был разложен большевистской агитацией, и накалившаяся революционная обстановка в стране, и муссирующиеся слухи о возможной отправке кораблей Черноморского флота на дальневосточный театр военных действий, и розданная матросам перед обедом (на голодный желудок) традиционная «флотская чарка»… Вот только момент с отказом команды от обеда в фильме намеренно был усилен — и эмоционально, и визуально. Реальные личинки мух, ползающие по мясу, в общем-то, почти не заметны глазу, тогда как в кадре у Эйзенштейна в мясе отвратительно копошатся огромные мерзкие опарыши.

Во втором акте фильма («Драма на тендре») запоминается тревожная сцена ожидания расстрела матросами, которых накрыли, словно гигантским саваном, куском брезента. Сцена сильная, но история с брезентом — мутная.

«…офицер Гиляровский, желая „проучить“ матросов, пошёл на провокацию. Он бросился вперёд и загородил дорогу не успевшей перейти направо группе матросов в несколько десятков человек. „Стой! — закричал он. — Эти не хотят есть борща. Боцман, брезент!“ Это означало расстрел матросов. Но караул отказался выполнить приказ Гиляровского и стрелять по матросам, на которых уже был наброшен их смертельный саван — брезент. Гиляровский в ярости выхватил винтовку у стоявшего вблизи караульного, чтобы собственноручно расстрелять матросов. Желая вырвать винтовку, Вакулинчук бросился к Гиляровскому, но последний выстрелил и убил Вакулинчука. Тогда матросы набросились на Гиляровского и пристрелили его, а также командира корабля Голикова» _{(ист. — А. М. Панкратова, «Первая русская революция 1905–1907 гг», М., Госполитиздат, 1951).}

Вообще-то, бессудные массовые расстрелы на русском флоте особо не практиковались. Тем более по столь ничтожному поводу, из одного желания «проучить». Как справедливо написал в рецензии на «Броненосца» современник и коллега Эйзенштейна, начинающий режиссер Александр Дубровский, «расстрел за отказ есть плохой борщ трех десятков матросов на месте, без суда, по одному распоряжению капитана, мог быть только на пиратском судне в приключенческой картине». Опять-таки приговоренных под брезент скопом не загоняли, разве что могли кинуть под ноги бедолагам: брезент легче отмыть от крови, палубу лишний раз драить не надо. Это прекрасно знал и сам Эйзенштейн, позднее признававшийся, что сцена с матросами, покрытыми брезентом, «режиссерская выдумка».

Рассказывает кинокритик Роман Оленев: «…чистейшая выдумка в цирковом духе, чтобы сгустить страх. Ради такой зрелищности Эйзенштейн даже не послушал консультанта фильма, реального морского офицера, который, зная, что брезент на головах моряков — это полнейший бред, кричал, что их все засмеют. Но не засмеяли. И история с брезентом даже успешно перекочевала из фильма в так называемые «исторические исследования» и в добротные хорошие памятники» _{(ист. — Р. Оленев, «Броненосец „Потёмкин“», стенограмма программы «Стоп-кадр», 26.11.2014, newlit.ru/~olenev/5272.html).}

По всему, брезент как смертельный саван в процитированном кусочке из классической советской монографии Панкратовой навеян фильмом Эйзенштейна. И это тот случай, когда миф вытесняет реальность. Правда, уже в наши дни писатель-маринист, историк Владимир Шигин озвучил версию, согласно которой брезент на «Потёмкине» присутствовал в ином качестве. Мол-де, на русском флоте летом в хорошую погоду было принято обедать на верхней палубе, и «чтобы не заляпать тщательно выскобленные палубные доски, их укрывали старой парусиной». При всем уважении к товарищу капитану 1-го ранга, как-то не хочется верить в то, что русские матросы, принимая пищу, свинячили так, что приходилось стелить под них тряпки.

20 октября 1925 года газета «Кино» информировала читателей: «Закончены натурные съемки „1905 года“ в Одессе. Экспедиция во главе с Эйзенштейном и Тиссэ переехала в Севастополь, где будет заснята сцена на „Потемкине“, а также будут произведены из иллюминатора подводной лодки подводные съемки погибшего флота при Цусиме».

Заметьте, до запланированной премьеры два месяца, а киношники всё ещё меняют съемочные локации. Ничего не поделаешь, Эйзенштейн загорелся идеей показать в прологе Цусимский бой. Дабы от этого как бы символа поражения царской России перебросить мостик к как бы эпическому подвигу потёмкинцев. Только «мостика» не получилось. Вот что вспоминал о тех крымских съемках Александров:

«Сделали макет крейсера „Варяг“. Он должен был гореть и тонуть. Но в Севастополе глубокой осенью не было спокойного моря, и все не удавалось провести съемку. Наконец улучили момент. Установили аппарат. Подожгли макет. Я говорю Тиссэ:

— Снимай!

Он, созерцая пожар на воде, отвечает:

— Нет. Подожду, когда он начнет разваливаться.

И вот макет «Варяга» развалился и тонет, а Тиссэ все никак не обнаружит ручку от съемочного аппарата. В ту пору оператор, чтобы привести в движение аппарат, крутил ручку, а Тиссэ эту ручку прятал, чтобы не стали крутить посторонние. Когда Тиссэ нашел ручку, макет сгорел и утонул. Снимать было нечего. Так пролог с Цусимой и не состоялся».

Любопытно, что 13 лет назад в той же севастопольской бухте киношники уже пытались топить российский флот. Это произошло на съемках «Обороны Севастополя» — первого в отечественной истории исполненного госзаказа на социально значимое кино, снятого режиссером Ханжонковым. Так что Эйзенштейну и его компании не грех было бы воспользоваться опытом своих более зрелых коллег. Тем более что оператор Луи Форестье, снимавший «Оборону Севастополя», остался в Советской России и в то время работал на киностудии «Межрабпом-Русь».

Из воспоминаний Александра Ханжонкова: «Достать и продемонстрировать старинные парусные корабли было решительно невозможно, а потому решено было ограничиться „потоплением“ лишь одного корабля, под названием „Три святителя“, чтобы хоть как-то отразить в задуманной нами картине финальный акт крымской трагедии. На подводной лодке был пристроен борт с мачтами и реями обреченного корабля, и со всей этой надстройкой подводная лодка опустилась на дно Севастопольской бухты. Это было так трудно для нас и так рискованно для команды подводной лодки, что на дальнейшее „потопление кораблей“ мы не решились, несмотря на то, что Гончаров, в надежде на всесильное „монаршее соизволение“, в своем сценарии собирался потопить чуть ли не с десяток своих и неприятельских кораблей».

Ханжонков умалчивает тот факт, что при съемке этого эпизода «Обороны Севастополя» подлодка благополучно ушла на дно, а вот прикрепленная к ней декорация под сильным давлением воды всплыла на поверхность кучей мусора. И всю сцену пришлось переснимать уже на Москве реке, с использованием комбинированной и макетной съемок: игрушечный кораблик сперва пытались безуспешно расстрелять из «нагана», а затем потопили камнем.

Марк Твен называл ее великолепной, Жюль Верн — монументальной. Построенная в середине XIX века под патронажем «повелителя Новороссии» Михаила Семёновича Воронцова, она стала таким же символом для Одессы, как Эйфелева башня для Парижа. А уже в наши дни заняла 6-е место в ТОП-10 самых красивых лестниц Европы. При этом многие десятилетия она не имела собственного имени: Ришельевская, Большая, Портовая, Приморская, Гигантская — это всё неофициальные названия лестницы, соединяющей центральную часть Одессы с морским портом. Потёмкинской она стала благодаря фильму Эйзенштейна.

Эпизода с лестницей в исходном сценарии не было. Что логично, ведь и массового расстрела мирного населения на лестнице тоже не было. Это, как бы сейчас сказали, фейк. Тогда, в июне 1905-го, едва в гавань Одессы вошел мятежный броненосец, все подступы к порту, включая лестницу, по распоряжению городских властей заблокировали казачьими подразделениями. В том числе, для защиты того самого населения от своих же погромщиков и мародеров. Но городская лестница буквально поразила приехавшего в экспедицию в Одессу Эйзенштейна: как ребенок он стал бегать по без малого двумстам ступеням, оценивая разные ракурсы съемки и заражая своим азартом оператора Тиссэ. Из этой-то беготни и родилась сцена расстрела, в будущем названная одной из самых узнаваемых и влиятельных в истории кино. Цитата от человека из «команды Эйзенштейна», впоследствии народного артиста СССР Максима Штрауха: «Тут-то и надо быть Эйзенштейном, обладать его хваткой, его творческой энергией, чтобы суметь сочинить „на ходу“ целую часть, ставшую центром картины».

Прокатные копии фильма «Броненосец „Потёмкин“» доберутся до Одессы лишь в 1927 году. И вскоре после этого Большую городскую лестницу одесситы станут называть Потёмкинской. Современный одесский краевед, писатель Олег Губарь, считает этот случай феноменальным: «Никогда такого не было, чтобы художественная метафора оказала столь мощное влияние на общественность, что благодаря ей появилось имя грандиозного сооружения».

Забрав с собой четыре с половиной километра отснятой пленки, 21 ноября Эйзенштейн уехал в Москву, заниматься монтажом. При этом в Севастополе всё ещё оставались Александров и оператор Тиссэ, которым была поручена «съемка финала и всяческих хвостов». То бишь до премьерного показа месяц, а съемки по-прежнему не завершены.

В середине декабря «Правда» проанонсировала «демонстрацию новой фильмы, назначенную на 21-е число. Премьера должна была финалить торжественное заседание советских и партийных деятелей, а также делегатов и гостей XIV съезда партии по случаю юбилея революции 1905 года. Впервые в истории Большого театра здесь собирались крутить киношку, в связи с чем комиссия ВЦИК дала указание театральному оркестру подготовить подобающее музыкальное сопровождение фильма. Музыку скомпоновали из увертюры Литольфа „Робеспьер“, увертюры Бетховена „Эгмонт“ и симфонической фантазии Чайковского „Франческа да Римини“.

Уже вовсю идут репетиции, вот только… самого фильма все еще нет. По счастью для Эйзенштейна, торжественное мероприятие в Большом перенесли на три спасительных дня. И они (киношники) — успели! Хотя монтировали ленту в авральном порядке: режиссер резал пленку и скреплял слюной, затем монтажница сажала это дело на клей.

Едва ли не в последний момент Эйзенштейну захотелось сделать флаг на броненосце красным. Цветной пленки в ту пору не существовало, пришлось раскрашивать кадры с флагом вручную, и этот новаторский спецэффект привел публику в бешеный восторг.

Легенда гласит, что последний «красный» кадр повезли на показ уже в день премьеры, в спешке схватив тот кусок, что пока держался исключительно на слюне режиссера. Но обошлось: ленту зарядили в проектор, и она выдержала испытание показом. Чем Эйзенштейн впоследствии очень гордился.

Из воспоминаний Григория Александрова: «Из калейдоскопа сильнейших впечатлений, испытанных мною 24 декабря 1925 года, сохранилось в памяти то, как я мчался от Житной к Большому театру на мотоцикле с коробкой, в которой была последняя часть „Броненосца „Потемкин“, как у Иверских ворот мотоцикл сломался, и я, сунув коробку под мышку, бежал мимо бывшей Городской думы (ныне Музей В. И. Ленина) к Большому театру…»

Изначально «Броненосец „Потемкин“» не планировался для широкого проката: предполагалось, что Эйзенштейн снимет эдакий видовой юбилейный фильм, который можно будет использовать в качестве пропагандистского материала на лекциях, официальных мероприятиях, торжествах и прочая.

Тогдашние кинопрокатчики интереса к фильму не имели, будучи убеждены, что отечественный фильм без звезд и любовной истории обречен на провал. Но когда делегаты праздничного съезда увидели «Броненосец» в Большом театре, он поразил их настолько, что единогласно было принято решение выпустить картину в прокат.

Премьера для широкой публики состоялась 18 января 1926 года в «Государственном Электротеатре» на Арбате (ныне кинотеатр «Художественный»). Рекламную кампанию организовали по высшему разряду: плакаты для фильма рисовал сам Родченко, на фасаде кинотеатра установили макет броненосца с красным флагом на топ-мачте, внутреннее убранство задрапировали в стилистке корабельных кубриков, а персонал переодели в матросские костюмы. В холле зрителей встречала живая музыка — звучали революционные гимны, марши и песни…

За три недели в Москве картину посмотрели около 300 тысяч человек. Но это лишь в столице, для показа фильма по всей стране банально не хватало прокатных копий. Достаточно сказать, что до Одессы, где проходили съемки, лента добралась, когда Эйзенштейн уже завершил свою новую фильму — «Октябрь», приуроченную на сей раз к 10-летию уже Октябрьской революции…

А вот сам исходник (негатив) «Броненосца» в начале 1926 года киночиновники, дабы возместить расходы и по-быстрому срубить дензнаков в валюте, продали в Германию, где лента на свой лад была перемонтирована режиссером Пилем Ютци. Так что многомиллионная заграничная аудитория зрителей в основном видела именно этот, отчасти искажённый вариант фильма Эйзенштейна. Но даже и в таком варианте международный успех «Броненосца „Потёмкин“» превзошел все самые смелые ожидания. Но это уже совсем другая история…

Благодаря фильму Эйзенштейна лестница в Одессе не только обрела имя, но и получила всемирную известность, став раскрученным туристическим брендом. В 2002 году в Одессу впервые прилетела Жаклин Фрэнсис Сталлоне (Джеки), некогда американский общественный деятель, астролог, актриса, а ныне почтенная старушка, мама Слая, как любовно во всем мире фанаты называют Сильвестра Сталлоне. В жилах актера 1/2 итальянской крови, 1/4 франко-греческой и 1/4 еврейской: его прабабка Роза Лейбовиц (в девичестве Рабинович) на паях с мужем владела ювелирной лавкой в Одессе, а в 1886-м, спасаясь от погромов, супруги перебрались в США.

В свой первый приезд в Одессу госпоже Сталлоне удалось выяснить адрес по улице Старо-Портофранковской, где проживали ее родственники. Но — не только.

Со слов почтенной старушки, она видела фильм Эйзенштена, прочла книгу о восстании на броненосце «Потёмкин» и теперь намеревается выступить продюсером ремейка знаменитой киноленты. Причем в одной из главных ролей видит своего сына, которого намеревается зазвать в Одессу…

В 2010 году Слая и в самом деле всерьез и до последнего ждали на церемонии открытия Одесского кинофестиваля. Но сенсации не случилось — Сталлоне не приехал. Хотя, согласитесь, версия революционных событий лета 1905 года в представлении кинобунтаря Романа Полански могла стать неслабой интригой. Равно как Сталлоне в роли бунтаря-унтера Вакуленчука или, наоборот, командира броненосца капитана 1-го ранга Голикова. Ну не казачьего же сотника, расстреливающего мирных жителей на Потёмкинской лестнице, играть всеобщему голливудскому любимцу?