Лучше, чем в хостеле в Барселоне. Как сейчас выглядят места, от которых никому из горожан не стоит зарекаться

Последние громкие уголовные дела напомнили многим петербуржцам об избитой пословице. И хотя число сидельцев сейчас в разы меньше, чем было еще в нулевые, периодически вопросы у «органов» возникают к людям самых разных социальных слоев. Нормальный человек до смерти боится тюрьмы и всего, что с ней связано, и ни за что не хотел бы там оказаться — это нормально. «Фонтанка» рассказывает, как в 2025 году в Петербурге выглядит «самое худшее».

Даже если никакой вины за вами нет, на то, чтобы это выяснить, у следствия зачастую уходит довольно много времени. А его, возможно, придется провести в заточении. Но раз уж у вас на запястьях наручники, а судья говорит: «…избрать меру пресечения в виде заключения под стражу», давайте хотя бы понимать, где вы окажетесь через пару часов и что там увидите.

Все, что здесь рассказывается, касается людей, если хотите, «социальных». Чиновников, служащих, офисных клерков. Ироничных «зумеров» и работящих «миллениалов», скромных девушек приятной наружности и даже подростков из приличных семей. В их окружении и в списке контактов в ТГ нет тех, кто знает эту систему изнутри и постоянно готов нырнуть туда, где его примут как родного.

Об этих местах они создают суждения по рассказам Варлама Шаламова и американским сериалам. Кто-то читал актуальные романы нулевых, кто-то «по приколу» шутил про запрещенное арестантское движение. Но никто из них, закрыв глаза и крепко-крепко зажмурившись, не сможет представить себя в реальном СИЗО. Ну разве только в каком-то карикатурном изводе. И хочется повторить — это нормально.

Завсегдатаи тех мест тоже с трудом себе представляют быт опенспейса, риторику еженедельных планерок, невзгоды первой сессии и дрожь в коленках на первых стажировках в больших компаниях. Каждому свое.

Этот рассказ далек от того, чтобы научить «правильно заходить в хату», он всего лишь дает общее представление о том, каково сейчас «там». И касается только следственных изоляторов — мест, где подозреваемые и обвиняемые дожидаются решения суда.

Это первый бастион крепости «Неволя». Если вам будет суждено пойти дальше, то там вас — после СИЗО — будет ждать уже куда меньший культурный шок. Такое озарение от перехода из привычного теплого уютного быта к этике, эстетике и поэтике тюрьмы с человеком случается лишь однажды. Да минует вас чаша сия.

Разумеется, надо начинать с культового слова «Кресты». Сразу оговоримся, что «Кресты» — это только для взрослых мужчин. Женщин и детей в «Крестах» нет. И если мы сравниваем новые «Кресты» в Колпино с великими «Крестами» на Арсенальной набережной, то это двухзвездный отель.

Многие наши читатели были за границей, и когда у них оказывалось мало денег, они попадали в какие-то хостелы, где в небольших комнатках живут по четыре-шесть человек. Они там ночуют, а днем смотрят достопримечательности или купаются в море.

Так вот новые «Кресты» — это лучше, чем те хостелы. Только не купаешься и не смотришь на Саграду-Фамилию. Камера — это отдельная комната, 12–14 квадратных метров. На двух, а порой на трех человек. Заметим и вспомним, что с конца 80-х годов до того момента, как «Кресты» переехали в Колпино, на восьми метрах там ютились от восьми до четырнадцати человек. Все постигается в мире сравнения.

В новых «Крестах» нет второго яруса кроватей. Есть туалет, он отделен как комнатка, то есть как бы ты закрыт. И даже камер наблюдения в этих туалетах теперь нет. Все цивилизованно.

Есть розетки — можно иметь кипятильники и другие электроприборы. В стену вмонтировано зеркало, есть полочки, тумбочки и так далее. Даже окно можно чуть приоткрыть как на проветривание у вас дома, но поуже.

Поэтому все, кто бывал в старых «Крестах», из бывалых пиратов, попадая в новые «Кресты», говорят новообращенным, которые чем-то недовольны на бытовом уровне: «Ой, а вот здесь, сынок, ты живешь в раю, а я даже не представлял, что такое может быть. Самому так интересно, как это мы дошли до такой жизни».

При этом, разумеется, те плюшки, которые есть в каждой тюрьме, такие, как мобильные телефоны, они заносятся, невзирая на современные технологии поиска мобильных телефонов. Сейчас есть специальные радары, с которыми инспекторы ходят по галереям, но это вечная борьба охраны и арестантов.

Вследствие той историчности, в которой мы живем, в «Крестах» сейчас на первом месте по численности — наркоманы и мигранты. На втором месте «дропы», которые туда поступают в последнее время крупными партиями. То есть это шлак.

А количество людей «социальных», наоборот, снижается. Стало на порядок меньше кооператоров, братвы, то есть людей, которые не пили, не употребляли, с которыми было о чем поговорить. Поэтому, когда самый обычный человек, условно говоря, чиновник или офисный планктон, попадает в такие условия, начинается проблема с коммуникацией.

Его никто не тронет, его никто не побьет и не отберет полотенце. Но рядом с ним 24 часа в сутки на расстоянии вытянутой руки живет либо мигрант, либо дроп. А это не автобусная остановка. Ты не сможешь, когда автобус подойдет, уехать и забыть. Ты понимаешь, что тебе нужно тут жить.

Неизбежно возникает общение, разговоры какие-то. Начинается дух разности, психологизм. Поэтому люди социальные, попав в такую атмосферу, принимают все возможные меры, чтобы перейти в камеры примерно к таким же, как они. Чтобы был разговор на равных, чтобы была жизнь как бы как прежде.

Вот огромная система чисто бытовых плюсов и один психологический минус.

«Кресты» как огромная тюрьма всасывает в себя 95% тех, кого отправляют под стражу. Однако взрослый мужчина может попасть и в другой следственный изолятор, который называется «Горелово». Хотя правильный его адрес: Заречная ул., 22, территория Горелово, а название — «Следственный изолятор № 6».

Это бывшая колония, которая строилась непонятно когда. И это другая цивилизация. Если мы говорили, что в «Крестах» порой бывает в камерах и по три человека, то в «Горелово» это уже не камеры, а бараки. Лагерный принцип.

Они бывают и на 60, и на 80 человек. Это совершенно другая история с чисто бытовой точки зрения. Ну например. Вот у вас в офисе, где вы работаете, сколько работает человек? А сколько туалетов? А вот в «Горелово» на 60–80 человек один унитаз. Уже какой-то нюанс начинается.

Дальше. Как мы сами понимаете, никто из барака выходить курить не собирается. Из 60–80 человек, которые живут такой жизнью, 99% курят. И вот такие нюансы копятся, создавая ту самую «большую» разницу. Они неумышленные, не специально сделаны, чтобы вас помучить. Просто они есть.

Плюс управление лакшери-камерами на двух человек это одно, а управление пространствами на 60–80 человек с кучей очень разных характеров — это совершенно другое. Если у вас есть опыт управления хотя бы маленьким отделом, вы должны понять руководителей СИЗО в Горелово.

Там разные люди, и, как правило, они не профессиональные уголовники и вряд ли по пять раз сидели. Но эти люди живут преступным образом жизни, у них совершенно другой уклад, у них совершенно другая речь, у них совершенно другое понимание жизни. Они по большому счету знали, что сюда попадут.

Так что человек из экономического мира, бизнесмен, либо чиновник, либо представитель администрации, попадает туда не просто так, а, как правило, по умышленной причине. Например, так: во время задержания у него случается первый контакт с оперативниками. Его никто не бьет, сейчас нет рукоприкладства, тем более с человеком, который носит галстуки. Но с ним начинаются разговоры, мол, слушай, это так, это так. И в этот момент человек может начать себя вести вызывающе. Хотя бы и от стресса. И вот тогда возникает ответная реакция: «Вот так, значит? Ах так, ну хорошо».

Тогда пишется определенный документ о том, что по оперативной необходимости хотелось бы, чтобы он содержался именно в СИЗО № 6. Судье, по большому счету, все равно: он изолирует, а где арестованного будут держать, это ваше дело.

И вот человек оказывается именно в такой обстановке, какой он представлял себе пресловутую ТЮРЬМУ.

То есть если в новые «Кресты» он заходит, то слышит «пожалуйста», видит светлые коридоры, свет, лампы горят, стены покрашены в белый цвет. Неприятно, но ты понимаешь, что никто тебя пальцами не тронет. А в «Горелово» он попадает в фильм: какие-то засовы грязные, неприятный сотрудник, открывается железная дверь, он заходит и видит до горизонта двухэтажные кровати. Все, это его картина! Вот она, страшная ТЮРЬМА.

Тем более физиономии там не такие, как в смольнинском коридоре или в очереди за лавандовым рафом.

Как только он туда заходит, даже если он перед этим не брился два дня и галстука уже нет, то все там мгновенно видят, что он из «белого мира». То есть не от мира сего. И вот на него смотрят, условно говоря, 60 человек, типа «Опа, дружище!». Неизбежно возникает элемент классовости.

Опять же его не будут там избивать или опускать кто-то. Сейчас этого нет. Да, если человек позволит себе оскорбление какое-то или еще что-то, его, конечно, на место поставят. Физически. Но психически нормальный человек из мира светлого в такой ситуации не должен позволять себе подобные провокации. Тем более что разговаривать и задавать тебе вопросы будут вполне нормальные: «Ну заходи, расскажи про себя».

Но вот здесь возникает очень сильный психологический момент. У человека же продолжает работать мифологическое сознание: сейчас придет вор в законе и будет «прописывать». Так не будет. Но, скорее всего, ему дадут какую-то самую несуразную, самую ненужную кровать. И он оказывается на дне. Он понимает, что он на дне, плюс он на дне среди чужих.

Кстати, вот именно этого и добивалась оперчасть, когда определяла его в «Горелово».

И здесь возникает такой перелом, где человек должен смириться с этим, понять, прочувствовать это и не заискивать перед соседями. Еще бóльшая ошибка — показывать, что он крутой. Ну просто потому, что это вызовет громкий смех. Куда важнее найти общий язык и договориться. «Найти общий язык» в данном случае — это показать, что с точки зрения соседей ты «нормальный» человек.

То есть ты все понимаешь, у тебя нет высокомерия, снисходительности. Может быть, у тебя LandRover, а у этих ребят нет, но ты как бы на одной волне. Важна интонация. Ну и уместно будет спросить: «Какие правила у вас?»

Вполне допустимо предложение: «У меня возможности есть, мне посылки могут присылать. Я могу покупать в тюремном магазине». И если это будет сделано естественно, нормально, то какая-то семья будет заинтересована в таком «инвесторе». Нормальный парень, сигарет с ним стало больше, может быть, он и телик подогнать сможет…

Живут там «семьями», разумеется, есть какие-то лидеры. Может ли получиться ситуация, при которой с человека начнут тянуть? «Ну, как бы, слушай, дружище, да, туда-сюда, помоги, слушай, ты там дай команду на волю, пусть помогут этому человеку, да, и тогда тебе будет легче». Может.

Здесь вопрос хитрости и общения. И ведь точно такие же ситуации бывают и в обычном офисном коллективе. Если вы умеете справляться с наглецами и отказывать им там, то сможете и тут.

Если происходит какой-то конфликт, условно говоря, естественный, спонтанный какой-то. Кто-то кому-то вмазал один раз на эмоциях, то это рассматривается в местной вселенной как «бытовуха». Не надо на это жаловаться администрации.

Просить помощи надо тогда, когда ты понимаешь, что на тебя оказывается системное давление. Когда ты понимаешь, что тебя окружили и просто сводят тебя на ноль, постоянно бьют, пинают. Тогда действительно есть смысл идти в оперчасть. И администрация вынуждена будет решать эту проблему.

Скорее всего, через две недели к нашему условному чиновнику приедут оперативники, спросят, как он поживает. Он пожалуется, мол, караул — 60 человек друг на друге сидят. Ему в ответ, мол, ну, конечно, мы можем походатайствовать о переводе в «Кресты». Но это же морока: судья, бумагу писать. А нам-то это зачем надо, какой нам с того прок?

Ну а дальше каждый по-своему будет решать эту жизненную дилемму.

В Петербурге есть ещё одно место для взрослых мужчин — это «Пятый изолятор» на Арсенальной улице. Не путать с Арсенальной набережной. В этом изоляторе есть так называемый спецблок, где содержатся только мужчины.

Он был создан во времена рейдерской волны в Петербурге, в 2006–2010 годах. Сюда попадали яркие личности, люди с характером: представители «тамбовской верхушки», Михаил Глущенко и прочие. Именно для них спецблок и был сделан.

Условия там специфические. Там очень тяжело с телефонами, там нет холодильников и там нет телевизоров. Можно даже поиронизировать, мол, кровавый режим дошел до того, что у гангстеров забирают телефоны, холодильники и телевизоры.

Камеры на четыре человека. Там нет переполнения. Обращение на «ты» там тоже невозможно в принципе. Но режим строгий. Туалеты не отдельные. Атмосфера — закрытая.

Если туда случайно попадёт человек из «нормального мира» — его никто не тронет. Его не обидят, не оскорбят, но ему будет тяжело. Просто потому, что он будет неинтересен другим. То есть, грубо говоря, как мы помним, в «Крестах» вам будет неинтересно сидеть с дропом или с мигрантом. Так вот уровень мышления и жизни тех людей, которые находятся «на спецблоке», подразумевает, что им неинтересно разговаривать с клерком из комитета по культуре. То есть тем мигрантом или дропом окажетесь вы.

Если кто-то теоретически захочет посмотреть на «авторитетов», понаблюдать, хотя это, конечно, сказочная ситуация, надо просто договориться с оперативной частью. Такое, в принципе, возможно. Но для обычного человека — это не лучший выбор.

Изолятор на Захарьевской улице официально подчиняется Минюсту РФ. То есть это изолятор федерального уровня. Но фактически его правильно называют изолятором ФСБ. Потому что и построен он под них, и управляется ими. Начальник — не сотрудник ФСИН.

Это место — идеальное для тех, кто любит тишину и уединение. Интроверты оценят.

Никто не повысит на тебя голос. К тебе обращаются только на «вы». Любая просьба, заявление рассматриваются. Питание нормальное, подаётся на нормальных тарелках. Всё — по минутам. Не хочешь на прогулку — с тобой поговорят: почему, что случилось?

Камеры — одиночки или по два человека. Абсолютная тишина. Но это не просто тишина, а тотальная изоляция. Адвокат может приходить хоть каждый день. Но все понимают, что адвокатская тайна в этих помещениях отсутствует.

Поэтому люди энергичные, которые туда попадают, стремятся оттуда выбраться хоть куда-то — даже в «Горелово». Потому что психика не выдерживает идеального спокойствия.

Пример: в Институте имени Лесгафта ставили эксперимент — помещали мастеров спорта в идеальные условия. Мягкая подушка, комфортная температура, витамины, тишина. Через короткое время в идеально натренированном теле начинались сбои. Организм не понимает спокойствия — оно воспринимается как стресс. То же самое и здесь.

Женщины в Петербурге могут попасть только в один изолятор — тоже Пятый, на Арсенальной улице. Здание — дореволюционное, старое, ремонта нет.

Есть две маленькие камеры на 2–3 человека, но в основном большие — на 16–18 человек. Женщин, совершающих преступления, намного меньше, чем мужчин, поэтому и камеры такие.

Основной контингент — пьяные убийства, сбыт наркотиков, цыгане.

Из плюсов — чистота. Женщины — другие. Они вычищают всё, убираются. Всё разложено, пылинки нет. В мужских камерах такого не встретишь.

Из минусов — психология другая. Женщины более конфликтны, эмоциональны. Цыганки или яркие дамы быстро становятся «авторитетами». В отличие от мужчин, где авторитеты обычно говорят иронично, с подтекстом, спокойным голосом, они будут всегда вести себя как на базаре: не говорить, что делать, а приказывать и так далее.

Вот вчера ты в «Гинзу» ходила, на вечеринки, подбирала дизайн для своего загородного дома и приличные вещи для ребенка. А тут сталкиваешься с тем, чего никогда даже не представляла себе. То есть, может, в кино что-то такое смотрела, но в реальной жизни не сталкивалась. Так что женщина, которая занималась экономикой или администрированием, попадая в это место, получает куда больший стресс, чем мужчины в аналогичной ситуации.

Кстати, если в мужской тюрьме «опущенные» изолированы, с ними никто не живёт, то в женской это не считается зазорным.

В женской камере может быть холодильник. Если кто-то передал — администрация разрешает, но потом он остаётся в камере — это навсегда, не забирается.

Свою еду туда положить можно — нужно договориться. Если возникает конфликт или ситуация, при которой начинают делить холодильник, — начинается «проституция» бытовая. То есть мелкие манипуляции, интриги, давление.

Стиральных машин нет. Есть тазы, раковины. Стирка — вручную. Первое, что видит проверяющий, когда заходит в женскую камеру, — много верёвок с сушащимися вещами.

Туалеты — закрытые. Раньше были открытые, но постепенно всё меняется.

Курят женщины, как правило, у «кормушек» или возле приоткрытого окна. Есть дамы, которые курят прямо у себя на кровати, но это только если «ей можно». Всегда есть те, кому «можно», как в любой организации, даже в «Газпроме».

Одежда — своя. Постельное бельё выдаётся. Бэушное. Можно принести своё, но оно должно быть однотонное, светлое. Если заходишь с баулом, где всё своё, это скорее плюс, чем минус.

Из воспоминаний читательницы «Фонтанки», попавшей в это заведение по обвинению в мошенничестве при сделках с недвижимостью: «Первое, что буквально ударило меня, — это запах. Стеной стоял запах бабами. Какой? Мужчине мне этого не объяснить, а могла бы — не стала».

«Второе — это каша на завтрак. Она была полухолодная, не пахла. Я осторожно пошевелила в ней ложкой. Но когда ты привыкаешь, что миска — это шлемка, а ложка — весло, то и ничего, нормально».

С детьми ситуация изменилась. Раньше была легендарная Колпинская детская колония. Её закрыли. В конце существования там оставалось 8–10 человек, а охраняли их сменами 80 человек. Абсурд.

Теперь на весь Северо-Запад одна колония, под Архангельском. Но прежде, чем туда попасть, несовершеннолетние арестовываются и содержатся в том же самом Пятом изоляторе на Арсенальной улице — в отдельном отделении. Сейчас там около 40 человек. Знаменитого изолятора на Лебедева больше нет — он превратился в очень специфическое место — колонию-поселение.

Раньше — примерно до «нулевых» годов — в каждой камере у несовершеннолетних сидел взрослый: бывший милиционер, спортсмен. Он был как воспитатель. Следил, чтобы малолетки не играли в тюрьму. Сейчас такого нет.

Теперь в каждой камере назначается старший — либо по возрасту, либо по ментальному статусу. От 16 лет, соображающий. Девочек там очень мало, и бывают они редко. Если одна какая-то и попадает туда, то, конечно, она находится отдельно и в более комфортных условиях.

Психология подростков сильнее тянет их к тюремной романтике. Они больше, чем женщины, и больше, чем мужчины, в силу возраста играют в тюрьму. Для них черные идеи, воры, «правильно и неправильно» все еще имеют имеют значение, но, конечно, не в том ужасном контексте, как это было раньше. Бредовые идеи вроде «мама пришла на свидание в красном платье — встречаться нельзя» — закончились. Вся эта религиозная доктрина уходит, тем более что на детей сил там теперь тратится больше.

Сотрудники работают не как оперчасть, а как воспитатели. Они всех знают, постоянно разговаривают, осматривают тело на предмет побоев или еще чего-то. И если что, могут перевести из одной камеры в другую. Родители тоже могут обратиться к руководству с какой-то просьбой — и это нормально там воспринимается.

Питание лучше, чем у взрослых. Сардельки, яблоки, йогурты. Если ребёнок бездомный, его моют, переодевают в нормальную одежду.

Даже если ваш оболтус дома не следил за собой и содержал свою комнату в перманентном беспорядке, не переживайте — это пройдет. В тюрьме порядок навязывается быстро. Все следят за собой. Тем более пространства маленькие. Если бросишь огрызок на пол — сам же потом и страдаешь. Всё как в армии.

Одно можно сказать точно. Вашему милому домашнему мальчику там очень не понравится. В первую очередь — из-за окружения, которое станет для него шоком. Какие бы балбесы ни окружали его в обычной жизни, там ему придется делить пространство с ребятами вообще с другой планеты.

Подросток обречен на радикализм. На малолетке он свой — тюремный. Значит, они крепче других подвержены блатной романтике. Например, нельзя говорить «спасибо», надо — «благодарю». Также они все из асоциальных семей — умеют только выживать. Их оружие — хитрость против сильных, хамство против слабых. Плохой едой их не испугаешь, они на воле колбасу в холодильнике редко видели.

Если человеку дали срок и он небольшой — год, например, — то его могут оставить в хозобслуге. Это особый статус. Человек не едет в колонию, а остаётся в СИЗО и работает.

Может стать баландером, разносить еду. Если с руками — может стать поваром, электриком, бригадиром. СИЗО — это большая структура, всё ломается. Нужны электрики, плотники, сантехники. Ими надо управлять. Ты что-то умеешь? Покажи.

Если ты подходишь — оставайся. Это уже полувольная жизнь. Ты перемещаешься свободно, живёшь отдельно, общаешься с администрацией. Ты уже не арестант, но и не мент.