Алкоголь убивает. Как главный ликеро-водочный завод Петербурга пал жертвой «дикого капитализма»

Минздрав устал предупреждать, что алкоголь без жалости убивает — клетки мозга, репутацию, карьеру и кошелек. В случае с ЛИВИЗом коварная водка зашла еще дальше и по классическим законам жанра довела до ручки своего собственного родителя. Как развалился завод, который некогда приносил казне страны пятую часть всех поступлений — в материале «Фонтанки».

Начнем с факта, который редко вспоминают: перед Первой мировой войной по объему производства спирта Российская империя лидировала в мире, рассказывает сайт «Российская империя и страны мира в цифрах», созданный независимым исследователем И. Г. Калабековым. В среднем ежегодно в 1910-1912-е страна произвела 576 миллионов литров этанола. Ближайший соперник — Германия — с ее 344 млн литров отставала почти вдвое.

В 1913-м 6946 заведений отрасли и 56 тысяч рабочих выпускали продукции на 124,4 млн рублей. В натуре этот объем составлял порядка 686,2 млн литров в пересчете на 100% спирт (или 139 475 тыс. ведер в пересчете на 40-градусное «хлебное вино» / 1715,5 млн литров водки). Из этого объема сырья в том же году было выработано 620,5 млн литров высокоочищенного спирта-ректификата.

Секрет успеха таился в… обычной картошке, которую в Россию тащили долго и с пендалями. Сначала хотели побороть голод, да так разогнались, что к концу 19 века картофельные поля раскинулись на 1,5 млн га имперских земель. И хотя в общем масштабе сельскохозяйственной державы (83,8 млн га) это скромные 1,8%, но вполне достаточные, чтобы богатый крахмалом клубнеплод стал самой доступной для производства спирта культурой. Для справки: в 1902-1903 75,9% всего спирта-сырца гнали из картофеля, оставшуюся четверть заполнял этанол из ржи, пшеницы и прочих зерновых. К тому же гнать из картошки было экономически выгоднее: в пересчете на деньги в 1882 году десятина ржи давала 135 ведер вина (имеется в виду 40-градусное хлебное вино — водка) на 108 рублей, а десятина картофеля — 495 ведер на 396 рублей.

А теперь — про деньги. Потому что все остальное — следствие.

Такой гигантский объем обеспечивала государственная винная монополия, которую в 1894 году ввел министр финансов Сергей Витте. К слову, четвертую по счету: три предыдущие провалились, сломленные частными «винным откупами» и падением доходов казны. В первую очередь монополия должна была насытить бюджет, а по остаточному принципу — побороть народное пьянство и торговлю суррогатом. По всей России построили 353 винных склада, которые подчинялись Министерству финансов. Под номером один в реестре значился склад на Калашниковской набережной — нынешней Синопской.

В 1913 году при доходах обыкновенного бюджета Российской империи в 3417,4 млн рублей валовый доход только от казенной винной операции составил 899,3 млн рублей (26,3%, то есть более четверти всего бюджета). Если же вычесть расходы и посчитать чистый доход казны от абсолютно всего алкоголя (включая акцизы), государство получило чистыми 718 миллионов рублей, или 21% от всех поступлений. То есть пятую часть, на минуточку.

Статей доходов от алкоголя было две: «сборы с питей» и «доход от казенной винной операции». Первая — это акциз на произведенный алкоголь и патентный сбор за право его производить или продавать. Вторая — собственно доход, который получали казенные учреждения от продажи алкоголя населению. Так вот, по Калабекову, в 1913 году сборы с питей составили 53,7 млн рублей, валовые доходы от казенной винной операции — 899,3 млн рублей. При этом расходы по казенной продаже питей (закупка, продажа, ректификация, зарплата и т.п) насчитывали 235 млн рублей.

Весь алкогольный экспорт империи в тот год принес стране скромные 6 миллионов рублей. Главной статьей в зарубежной торговле был спирт-сырец, на его долю приходилось 86% экспорта.

Справедливости ради надо отметить, что в потреблении водки Российская империя занимала восьмое место в мире, с треском уступая Дании, Франции и Аргентине: среднестатистический россиянин в 1913 году потреблял всего 0,63 ведра водки, или 7,7 литра на нос.

К слову, бутылка водки (0,61 литра) сортом пониже («Красноголовка», то есть с красной крышкой) стоила 40 копеек. «Белоголовка» — с белой крышкой, двойной очистки обходилась в 60 копеек. За «мерзавчик», то есть 0,061 литра, в магазине брали всего 6 копеек. Для примера: 400-граммовая буханка ржаного хлеба стоила 4 копейки.

А теперь — про зарплаты. Прислуге платили 3–10 рублей, но с едой и крышей. Провинциальным рабочим и грузчикам — 8–15 рублей. Металлурги Москвы и Петербурга получали 25–35. Токари и мастера — 50–80 рублей. Учителя, почтальоны, санитары — 20. Земские врачи — 80, фельдшеры — 35. Губернаторы — 1000. Министры — 1500. Подпоручик в армии — 80, полковник — 320, командир корпуса — 725.

Почему Казенный винный склад № 1 появился не в центре, не на Васильевском, а именно на Калашниковской набережной?

Во-первых, здесь располагался крупнейший в Санкт-Петербурге речной порт и Хлебная пристань, куда по водным путям приходили баржи с сырьем. Строить завод прямо у места разгрузки было логично и экономически выгодно: никаких мешков по городу. Разгрузили — и прямо в дело.

Во-вторых, вы не поверите, сколько воды требуется для охлаждения спирта при очистке и мытья бутылок. А тут Нева под боком. Хоть залейся.

В-третьих, локация считалась промышленной окраиной, а потому земля здесь стоила заметно дешевле, чем в центре. К тому же строить пожароопасное производство вблизи жилья было бы верхом глупости.

Ну и в целом как-то так исторически сложилось, что частные пивоварни и винокурни селились в этом квартале с начала 19 века. Когда четвертая государственная монополия вступила в силу, государство со своим складом просто вклинилось на проторенный участок.

План Казенного винного склада № 1 на Калашниковской набережной составил архитектор Александр Иванов — автор множества доходных домов. Фасады решили в «кирпичном» стиле: строгие, простые, сдержанные в декоре. Лучковые окна, ритмическое построение, большие площади остекления — чтобы внутри было светло, как в храме науки.

Собственно, к созданию казенного напитка и подошли по-научному. Об этом нам рассказывает книга «технология ликерно-водочного производства» П. Я. Бачурина и В. А. Смирнова, изданная в 1975 году издательством «Пищевая промышленность». За шесть лет, с 1897 по 1903-й, Министерство финансов учредило три центральные химические лаборатории: в Петербурге, Москве и Одессе. К решению производственных вопросов пригласили ученых с мировым именем.

Например, великий химик Николай Зелинский, тот самый, что изобрел угольный противогаз, изучал действие активированного угля на водно-спиртовые растворы, а выдающийся органик Михаил Кучеров разрабатывал для монополии государственные стандарты очистки и рецептуры водок. Проще говоря, лучшие умы империи научно обосновывали, как правильно делать водку, чтобы избавить страну от утренней головной боли.

За качеством сырья следили свирепо. Специальный Технический комитет при Минфине проверял качество спирта от частных заводчиков, придумывал новые способы очистки и объявлял войну фальсификату. До 1906 года правила были драконовскими: от заводчиков требовали отбирать только «золотые» 65% самого чистого ректификованного спирта (остальное шло в отходы). Лишь позже, когда технологии очистки благодаря ученым довели до ума, эту жесткую норму отменили.

А в Совете Технического комитета заседал сам Дмитрий Иванович Менделеев. Вопреки легендам, водку в 40 градусов он не изобретал — ее крепость чиновники утвердили задолго до него ради удобства подсчета налогов. Но именно по его предложению государство пересмотрело и утвердило строгие имперские стандарты и нормы для алкогольной продукции.

«Только на этом складе, — говорит нам официальная история завода, — имелась технология для выделки особого высшего сорта вина».

Немудрено, что склад № 1 считался флагманом всей государственной монополии.

К заводу одному из первых в городе подвели электричество — питать ректификационное оборудование и паровые машины. При складе функционировал угольный завод, где заготавливали древесный уголь для очистки спирта. В 1904 году во дворе построили пробочную фабрику.

Розлив производился в 1/4 ведра, 1/20 ведра и 1/40 ведра — народ для удобства прозвал эти меры «гусем», «полуштофом» и «сороковиком» (или «косушкой»). Для современного понимания «гусь» — это трехлитровая бутыль (3,07 л), «полуштоф» — чуть больше нынешней пол-литровки (0,61 л), а «косушка» (0,307 л) ближе всего к бутылочке объемом 0,33 литра. Уже позже, когда объемы перевели на метрическую систему, эту тару округлили до 0,25 литра, и она превратилась в привычную нам чекушку.

Только вот незадача: с вступлением в силу монополии кабак, «в котором гибли благосостояние, здоровье и духовные силы народа», никуда не делся, и трезвости не случилось. Первый в истории министр финансов СССР и известный дореволюционный экономист Григорий Яковлевич Сокольников в 1921 году скажет, что «Россия бесповоротно была сделана ареною крайне спорного финансово-экономического эксперимента, затрагивающего на десятки лет финансовые и бытовые интересы огромного государства».

Собственно и сам Витте сообразил, что реформа свернула куда-то не туда. Позже он признавал в мемуарах, что «общее отрезвление народа, прочное его отрезвление — возможно и мыслимо только посредством широкого распространения культуры, образования и материального достатка». (Журнал «Налоги и налогообложение» — № 7(121)•2014)

Дошло до того, что брошенное министром финансов Владимиром Коковцовым выражение «пьяный бюджет» прочно закрепилось в стенах Думы как клеймо на всей финансовой системе.

И вот в правящих кругах сложилось мнение, что с пьянством надо бороться всерьёз. Царским указом от 30 января 1914 года Коковцова сняли и назначили Петра Барка. И первым делом Николай II наказал ему сократить число мест продажи питей.

Но тут началась Первая мировая война и торговать водкой запретили вовсе, а все производство этилового спирта сосредоточили для технических нужд фронта и медицинских целей.

Потом бахнула революция, и запрет продлили. А потом еще раз продлили — на период гражданской войны и иностранной интервенции, да походя к тому же запретили гнать самогон.

Вот только народ гнул и гнал свое, и на запреты отвечал частушками:

Раньше пели мы «Лучину»,
А теперь «Самогон»:
Из картошки, из свеклы
Выгоняют бабы вон!

Аппарат мой, аппарат,
Аппарат новехонький.
Днем и ночью самогон
Капает тепленький!

Мимо окон ЧК
Я без шуток не хожу:
То бутылку из-под полы,
То стаканчик покажу!

Кума Ксения у нас
Дело вывела в показ:
Из-под полы торгует бойко,
Не пугает и Чека-с!

Самогонка, самогон,
До чего ж доводит он!
Пьют и девки, пьют и бабы,
Пьет партиец и мильтон!

Между делом выяснилось, что огромный промышленный организм, который десятилетиями качал спирт, может пригодиться в хозяйстве по-другому. В январе 1916 года часть помещений склада передали Русско-Балтийскому вагонному заводу, эвакуированному из Риги. На территорию винного склада перевели авиационный отдел. К концу 1916 года завод уже выпустил первые моторы.

И вдруг в 1925 году «сухой закон» пал. Уже к 1926 году Казённый винный склад № 1 разросся до масштабов настоящего завода. Сердцем оставался главный корпус, вокруг которого выстроился промышленный полигон: высилась ректификационная башня, гудела кочегарка, выстроились цистерны со спиртом, работали собственная электроподстанция и корпус очистки вина. Был здесь и свой угольный завод, и склады для посуды, и мастерские с конторой. Организовали и быт рабочих: прямо на территории обустроили столовую, баню, прачечную и даже собственный ледник для хранения продуктов.

Но вот парадокс: за внушительным индустриальным фасадом скрывался почти средневековый ручной труд. Вплоть до конца 1930-х годов водку разливали на обычных столах с помощью простейших ручных машинок. Все остальное — мытье грязной посуды, наклейку этикеток, заливку горлышек сургучом — делали теплые человеческие руки.

Технологический прорыв случился лишь через десять лет: погрузочные работы доверили механизмам, по цехам побежали ленточные транспортеры.

В годы Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда к станкам ЛИВИЗа встали дети сотрудников. Предприятие очищало спирт для фронта, выращивало белковые дрожжи и варило из хвои витамин С, а экспериментальный цех перепрофилировался и круглосуточно заготавливал бутылки с горючей смесью.

Ценность завода врагу была понятна — снаряды летели на набережную регулярно. Один даже пробил крышу ректификационного цеха и угодил прямо в спиртовой бак, еще два жахнули рядом со спиртоподвалом.

После войны до завода дошел новый виток прогресса — в 1947-м здесь появилась машина для мытья бутылок, а к 1960-му запустили конвейер, который выдавал 15 тысяч бутылок в час. Человеку оставалось лишь наблюдать.

Настоящий капиталистический ренессанс начался в 1990-е. К тому моменту страна пережила второй сухой закон — пятилетний. В ход пошли спирты из отборного зерна, передовым немецким оборудованием — гамбургскими фильтрами, кварцевым песком и березовым углем — до кристальной чистоты завод довел воду, а водку (24 тыс. бутылок в час) начали разливать не только в привычное стекло с винтом, но и в хрусталь, фарфор и даже микроскопические бутылочки по 50 грамм. По профессиональному — «миньоны», по-народному — «шкалики» .

Скудный советский дефицит сменился таким алкогольным изобилием, что у покупателей разбегались глаза. К 2004 году ЛИВИЗ выдавал на-гора фантастические 3 миллиона декалитров алкоголя в год. Чиновники из Смольного только руками разводили: по их подсчетам, завод в одиночку контролировал добрые 60% всего Северо-Западного рынка. Короче говоря, если в те годы в СЗФО кто-то поднимал тост, то с вероятностью больше половины в его рюмке плескался продукт с Синопской набережной.

Эпоха ЛИВИЗа завершалась не одним махом, а серией ударов — судебных, финансовых и политических.

Конструкция начала шататься еще в конце 2003 года, когда холдинг решил перехватить у торгово-промышленной группы «Кристалл» права на популярный водочный бренд «Гжелка». Для этого структуры ЛИВИЗа выкупили подмосковного производителя фарфора ООО «Гжелка», которому принадлежали авторские права на традиционные синие рисунки.

Как писала «Фонтанка», в 2004 году завод перешел в активное наступление и через суды и Палату по патентным спорам потребовал аннулировать товарный знак конкурента. В начале 2005 года Роспатент временно встал на сторону ЛИВИЗа: ведомство лишило «Кристалл» патентной защиты, посчитав, что регистрация бренда за ТПГ вводит потребителей в заблуждение, раз права на исторический художественный образ «Гжели» принадлежат изготовителям фарфора.

«Кристалл» начал судебную контратаку. К тому моменту марка на рынке фактически раздвоилась и стремительно теряла популярность. В октябре 2007 года ЛИВИЗ проиграл Высший арбитражный суд, лишившись всех прав на бренд, и вместе с ним долю рынка, которую обеспечивали продажи некогда культовой марки. К слову, на пике популярности это были 5,5%, к окончанию брендовой войны доля съежилась до 0,3%.

Параллельно разворачивалась налоговая драма, начавшаяся с выездной налоговой проверки в конце 2004 года, и переросшая в уголовное дело. Силовики и налоговики утверждали, что завод покупает тару через длинную цепочку посредников, искусственно завышая себестоимость водки. Гендиректор и бухгалтер стали фигурантами уголовного дела по подозрению «в уклонении от уплаты налогов и сборов с организации, совершенном группой лиц в особо крупном размере». В итоге все переросло в показательную зачистку, писал тогда «Коммерсантъ», которая лишила завод возможности получать акцизные марки и в конечном счете привела завод к банкротству. Своим кредиторам — российским банкам и ведомствам — завод задолжал больше 20 миллионов долларов, выяснила «Фонтанка».

Отраслевые эксперты и СМИ в один голос сходились на том, что реальной причиной тотальной проверки была фигура владельца предприятия — сенатора Александра Сабадаша. Налоговая инспекция стала лишь инструментом в политической игре.

На тот момент мощности и активы ЗАО ЛИВИЗ уже перешли в дочернее ООО «Ливиз» в Красном Селе, которое с 2002 года продолжало выпускать алкоголь. Однако позже «дочка» также столкнулось с претензиями налоговой, обанкротилась и в 2021 году была ликвидирована.

Освободившаяся территория на берегу Невы долгое время оставалась для девелоперов лакомым, но сложным кусочком. Начиная с 2020 года объект несколько раз выставляли на торги, но инвесторов отпугивали колоссальные инвестиции, которых требовал комплекс из трех краснокирпичных зданий-памятников, к тому же надо было что-то решать с изменением промышленного статуса земли, ведь строить жилые дома там было запрещено.

В итоге время все расставило по местам. В 2021 году за эту зону взялась «Группа ЛСР», локацию удалось перевести в жилую зону. Летом 2026 года стало известно, что уже в этом году на территории бывшего завода ЛИВИЗ начнется масштабная реконструкция и застройка. Глухой забор и заброшенные склады к 2030 году обещано превратить в украшение центра Петербурга.