По Елагину острову бродил четырехметровый Лев Толстой

В выходные в парке вокруг Елагина дворца с его живописными тропами и системой прудов, был показан спектакль-променад «Дом, который построил Лев», изначально созданный для фестиваля «Толстой», который с 2016 года регулярно проходит в Ясной Поляне. В Петербург спектакль приехал как часть проекта «Города. Музеи. Сцены», инициированного Фондом Потанина, в ходе которого десять лучших спектаклей, рожденных в музейных пространствах, — в том числе петербургские «Красный фонарь» и «Список Паперной» — ездят по разным городам.

Театральную историю про своенравного графа, к концу жизни превратившегося в убежденного борца с любым видом собственности и любой формой насилия, что и привело его к идее покинуть уютный яснополянский дом, где он прожил 60 лет, сочинили две талантливые девушки, создательницы московского театра «Пух и Прах»: режиссер-художник, ученица Дмитрия Крымова Этель Иошпа и режиссер-хореограф Алена Смирницкая.

В спектакле-шествии, где великанская портретная кукла Толстого (по ходу спектакля она еще и вырастала с трех до четырех метров), поначалу спокойно восседает за семейным столом в окружении чад и домочадцев, а потом вдруг встает и медленно отправляется прочь, заняты более 70 человек. Это актеры, кукольники и буффоны, музыканты, певцы и целая орава детей, без которых Толстой в народном сознании не существует — словом целая команда театральных хулиганов, которые всегда готовы превратить мистерию в фарс к радости зрителей.

Эксцентричная и весьма остроумная суть истории заключается в том, что уйти-то Толстой хочет, но не может, причем, по его же собственной, еретической с точки зрения официальной церкви, теории о том, что божественное в человеке есть не только дух, но и материя — всё, из чего он состоит. А состоит Толстой из белоснежных строений Ясной Поляны, из любимой березовой скамейки, из школы, отстроенный в собственных владениях для деревенских детей, из ломберного столика, на котором он писал любовное признание будущей жене Софье, как позже делал его литературный двойник с созвучной его имени фамилией Левин, из дивана, на котором рождались все 13 детей, из пчел на пасеке и многого другого, включая героев, которые сделали его всемирно знаменитым, и Шекспира, который вызывал у него «скуку и отвращение».

Все они — люди, вещи и звери, и даже постройки следовали за Толстым неотступно. А попутно к ним присоединялись то арестанты, не желающие идти на войну и поющие пацифистскую арию сквозь решетку, то Махатма Ганди в резиновой портретной маске, нашедший в Толстом единомышленника по теории непротивления злу насилием. Еще был Наполеон, лежащие штабелями на траве тела и кусочек нарисованного на холсте и разорванного в клочья голубого с редкими облаками «неба Аустерлица», который увидел раненый Болконский и мгновенно забыл о доблестях, о подвигах, о славе.

И над всей этой кутерьмой, замешанной на любви и ненависти, или, точнее, любви-ненависти звучал еще и подлинный голос Толстого, вытянутый чудо-специалистами по звуку. «Так жить нельзя!» — раздавался настойчивый хрип из динамиков, и сложно было с ним не согласиться.

От всего этого и от себя самого Толстой освобождался только в финале: его огромная голова с закрытыми глазами была отчетливо видна на дне лодки, медленно уплывающей от моста вдаль — режиссерам хотелось, чтобы в закат, но низкие серые облака, как обычно в Питере, откорректировали театральный замысел. Спасибо, не хлынул дождь, и белый шарик смог взмыть в небо и скрыться за облаками, поставив эффектную и обнадеживающую точку в гуманистичном перформансе.

Жанна Зарецкая, специально для «Фонтанки.ру»